Евграф Лукич извлек «мозера», посмотрел на римские цифры и ощутил суетный интерес: уж очень ему самому, Евграфу Коршунову, желательно отобедать с царем. А зачем Коршунову обедать с государем (Евграф Лукич даже как-то обиделся сам на себя)? Как это — зачем? Надо! Знал — слова не промолвит, замечен не будет, а надо! Надо человеку ощутить на себе взор самодержца, пусть мимолетный, пусть скользнувший, но — надо! Евграф Лукич досадовал на свою кичливую глупость: ну что ему царь? Капиталу прибавит? Уму-разуму научит? Пет же! Так откуда же она, эта суетная, убогая, горделивая страсть — посидеть за столом с миропомазанником? А оттуда все, оттуда, из крови темной, из тайной сути человеческой. И стыдно, и — желательно. Ему-то стыдно, а иным-то, «моментам» этим, и не стыдно. Задушат, замордуют один другого, лишь бы предстать. Ему-то, Коршунову, при капитале, при своей голове и то — ох как хочется, а тем, у кого ничего за душою, кроме нищего чванства, кроме завистливой алчности, кроме бездельного стяжательства, как им с их собачьими глазами? Как — им, с их блудливой неверной преданностью, с трусливой страстью посудачить, потыкать в спину кукишем, продать один другого, да и самого государя, лишь бы — предстать пред августейшие очи? Страшно…
Евграф Лукич днем занимался с генералом от инфантерии Шуваевым, главным полевым интендантом, человеком строгим, резким, прямодушным, ни статью, ни обликом, никак не годным в «моменты». Как попал в такие чины — неясно, должно быть, выслужился, да и то сказать, нужно кому-нибудь и дело делать. На самом что ни на есть воровском месте сидел честный человек, и это как-то воодушевляло Евграфа Лукича.
Евграф Лукич испросил луженой жести на мясные консервы, которые подрядился поставить к августу.
— Раньше бы, Евграф Лукич, — сказал Шуваев, — в жару бы…
— Извольте, Дмитрий Савельевич, — помогите словом…
Шуваев облизнул сухие губы:
— Слышал, у вас состав есть — снаряды внутри покрывать… Проверить бы — как он для пищевого продукта?
— Долго проверять, Дмитрий Савельевич, да и небывало. Попробуем-с…
Шуваев вздохнул:
— Подайте представление… Олово… У германцев, говорят, каждая банка назад идет, в сплав… Будто служба даже имеется — цветной металл собирать…
— Так и у нас бы завести…
Шуваев не ответил, полистал бумаги на столе, пометил что-то, сказал как бы между делом, не поднимая полированной своей головы:
— Сегодня его величество примет господина Челнокова… Вы также назначены к обеду… Придется — и мне… А работы — много…
И вдруг поднял тяжелое лицо, растянул сухие губы несмелой улыбкой:
— Некогда служить государю верой и правдой… Обедать надо…
Евграф Лукич увидел в глазах Шуваева истинную тоску и выбранил себя за всплеск честолюбия: вот же человек тяготится обедать с царем. Ах, Евграф, Евграф!
Столовая, где ждал царский обед, была продолговатой, просторной, если не думать, что здесь обедает царь, и все-таки не такой хоромной, как ожидал Евграф Лукич.
Черные стулья с высокими, незатейливо резными спинками стояли вдоль стола, длинного, как для тайной вечери, и стульев этих было дюжины две. Царский стул — такой же, как и прочие, — находился посередке.
Возле двери помещен был овальный стол, уставленный серебряными штофами с водкой, с настойкой, серебряными чарками и закуской на серебряных же тарелках. Царская посуда была походной, металлической, должно быть, чтоб не треснула при обстреле. В другое время Евграф Лукич оценил бы это с усмешкой, теперь же с умилением стоял у этого стола со всеми и самим императором. Закусывать перед обедом полагалось стоя — а ля фуршет. Евграф Лукич отметил, что его величество одного с ним роста. И еще главное, что отметил он, едва царь появился, — обидное, кощунственное сходство с карикатурой, которую подсунул ему сегодня этот мальчишка-княжич. Евграф Лукич покосился из-под опущенных пек на толпящихся вокруг закусочного стола: наливали в чарки, скромно, по малости, тыкали вилками осторожно, как в живое (толстенькие серебряные черенки ножей-вилок были приятны на вес, удобны в руке), жевали кротко, ясно, как причащались. «Обстановка манекен, действительно», — подумал Евграф Лукич и взглянул на остроумца, изрекшего сие изначально. Воейков стоял невиновато, браво, с придворной готовностью на дьявольски умной роже, ладный, атлетический, англезированный спортсмен, главнонаблюдающий за физическим развитием населения Российской Империи. «Должно быть, и он видел эту карикатуру, — вздохнул Евграф Лукич. — Да все они видали. Не такое хранят, не так еще глумятся над этим невзрачным полковником, надевшим зачем-то казачий бешмет».