– Я тебя ждал, – признался он, еле заметно кивая. – Скоро начинается.
– Познакомьтесь, – предложила Катя, представляя своего спутника, со спокойной приветливостью смотревшего на Дениса. – Мой школьный товарищ Денис, а это Костя Пустовойт… просто Костя – тоже мой давний друг. Настроение у тебя прекрасное, выглядишь отлично. Как твой знаменитый дед, рад? – спросила она с невинным простодушием.
– Дед у меня как всегда – молодец! – широко улыбнулся Денис в ответ, в то же время боковым зрением не упуская из виду лица своего соперника; обострившимся до предела чувством он заставил себя сдержаться, не сорваться, не наделать глупостей и даже, в общем-то, как ему казалось, ничем не выдал себя, своего состояния.
Оставшись с Катей наедине в гуще танцующих, Денис слегка сжал ей руку и, не позволяя себе пьянеть от ее дыхания и близости ее маленькой груди, слегка отстранился, и она сразу почувствовала перемену – он танцевал с нею сейчас как чужой, хорошо вышколенный партнер в платной танцевальной школе; вопрошающе взглянув ему в лицо, отыскивая ответный, всегда точно обжигающий, а теперь не замечающий, ускользающий взгляд, она, хорошо понимая причину, спросила осторожно:
– Что-нибудь случилось?
– Конечно, сама ведь знаешь.
– Может быть, ты и меня просветишь?
– Ничего особенного, пожалуй, один потерял, второй нашел.
– Ты, конечно, нашел…
– Понимай, как тебе хочется. Каждый делает свой выбор…
Он небрежно взглянул на нее и увидел закушенные с досадой губы.
– Какой выбор? О чем ты, Денис? Не понимаю…
– Все ты понимаешь. Ничего… вполне соответствует…твой Пустовойт из преданных, энергичных мужей, поздравляю, ты не ошиблась.
– Костя – конструктор, – сказала, вспыхнув, Катя. – Просто наши семьи очень давно дружат. Зачем ты меня обижаешь, за что? У него отец недавно привез из Канады видеомагнитофон – подарил Косте на день рождения. Можно сходить что-нибудь посмотреть… Хочешь?
– Отчего же, можно и посмотреть! Привет!
– Денис! Куда ты?
Она положила ему руки на плечи, прижалась, и он почувствовал едва сдерживаемое прерывистое дыхание.
– Молчи, – прошептала она. – Не надо, ничего не говори… ничего умного ты не скажешь…
– А как же он? – спросил Денис, кивая на отчужденно и одиноко стоящего в стороне у стены Пустовойта.
– Он уйдет…
– Уйдет? – переспросил Денис.
– Да, уйдет, – сказала она с неосознанной жестокостью, и Денис на какое-то время растерялся; она поняла его растерянность как решение ответить отказом, снова рывком прижалась к нему и, подняв голову, почти касаясь его губ своими, прошептала: – Пожалуйста, не глупи, я же просила, ты все испортишь…
Он помедлил, его вспыхнувшие глаза словно омыли ее светлой, легкой волной, и она, еще больше хорошея и преображаясь под его настороженным взглядом, соглашаясь, слегка наклонила голову.
– Что?
– Жди меня на нашем месте… возле школьных каштанов… Не глупи, слышишь? Я сейчас…
Город встретил их тишиной, далекими, недоступными звездами, и они, словно разделенные какой-то непонятной силой, пошли рядом, как ходили много лет в школу или домой, стараясь не прикасаться друг к другу, и все равно время от времени, встречаясь то плечами, то руками, вздрагивали, быстро отодвигаясь один от другого; и ни она, ни он не думали и не хотели думать, что происходит, ведь главное для обоих уже решилось, и сейчас ими безотчетно владело лишь чувство самопожертвования и немой светлой боли; ими владело острое чувство необходимости сделать друг для друга что-то незабываемое, то, что светлой тенью сопровождало бы всю их последующую жизнь и помогало бы им в самые трудные минуты, но ни она, ни он не знали пока, что именно они должны сделать. Они подошли к ярко освещенному перекрестку, услышали издали взрыв возбужденного молодого смеха и, не сговариваясь, свернули в ближайший переулок.
– На наше старое место, да? – спросил он, обнимая ее за плечи, и она, молчаливо и безоговорочно выражая свое согласие, доверчиво прижалась к нему. Над их головами, заслоняя небо, почти смыкались вершинами старые, с незапамятных лет стоявшие тут, кое-где доцветавшие каштаны, в редких просветах ярко горели звезды.
– Отчего так получается… ведь мы не хотим этого… Кто определил нашу судьбу?
– Не надо, по-другому ведь не будет, ты же сама не хочешь по-другому. Разве тебе плохо сейчас?
– Мне хорошо… больно… из-за тебя, Денис! – торопливо, не слушая его, заговорила она, пытаясь оправдать себя, а больше оправдаться перед собой. – На тебя хорошо любоваться со стороны, а рядом с тобой, понимаешь, совсем рядом, я начинаю себя терять. Ну, понимаешь, совсем перестаю себя чувствовать… отдельно. Наверное, тебе нужна совсем, совсем другая… Она могла бы на тебя влиять… У меня ничего не получается… Твое поле сильнее! Только ты не хочешь бороться, плывешь по течению.
– У нас какой-то детский разговор, – поморщился он, останавливая ее. – Ты же не за этим пошла со мной!
– И за этим тоже, – с безотчетным вызовом сказала она. – Ну, как ты не понимаешь? Ведь должна же я тебе объяснить, что нам мешает. Ведь мешает же!
– Ничего не надо объяснять, – попросил он. – Ну, послушай, ты совсем ничего не слышишь?
– И тебе совсем, совсем не больно? – помедлив, неожиданно спросила она.
– Ничего, пройдет! – сказал он не сразу, прижимая ее, податливую теплую, к себе и в то же время чувствуя невозможность прежних доверчивых, безоглядных отношений. – Что ты волнуешься? Не бери себе в голову, я сделаю все, что ты хочешь, вот посмотришь!
Он быстро поцеловал ее в плечо; она притихла, и он почувствовал ее затаенный внезапный страх. Они уже вышли за город и стояли на высоком обрыве; внизу, укрытая сейчас белесыми, едва проступавшими размывами тумана, петляла речка – речка их детства и юности, первых, тайных встреч и надежд, первых неосознанных и торопливых прикосновений; здесь редко стояли старые деревья, уцелевшие еще от последней войны; теперь, правда, они старились одиноко и беспризорно, вокруг них постепенно образовались дикие и беспорядочные заросли кустов, но несмотря на запущенность этого места, оно было любимым, заветным для многих, и в городе его почему-то прозвали «монашеским раем»; еще до войны на обрыве возвышался полуразрушенный, с разобранными на кирпич монастырскими кельями и оградой Покровский монастырь. Фронт, несколько раз прокатившийся через Зежск, окончательно пригладил все вокруг. О монастыре теперь напоминала лишь часть невысокой, Бог весть как уцелевшей ограды старинной кладки, окруженной редкими, тоже чудом уцелевшими старыми деревьями; в последние годы их стали даже оберегать и подсаживать к ним новые; по обрыву поставили редкие цельнолитые чугунные скамьи – теперь местные любители сильных ощущений не могли ни изломать их, ни переставить по своему наитию.