– Понимаешь, дед… Ну, как бы понятнее объяснить, – сказал правнук, завозившись на своем месте. – Ты, дед, на меня сейчас не гляди, хочу сказать одно, а на языке мусор, знаешь, что-то я запутался…
– Девки? – спросил лесник просто, и Денис взглянул на него с некоторой опаской.
– Девушка, – сказал он не сразу.
– Раз пришла пора, значит, пришла. Ладная девка-то?
– Дед, я серьезно… Ты сейчас со мной на равных говори, – потребовал Денис.
– Я всегда с тобой только так и говорил! – запротестовал лесник. – Брось, с дедом-то чего тебе делить? Давай по-мужицки – прямо…. Вот так и так… чего пары-то зря расходовать? А? – после паузы с какой-то грустью и давно неведомой нежностью вздохнул он. – Ты, парень, особо не горячись, а то в самый первопуток одышка и прихватит…
– Слушай, дед, может, ты забыл, ведь тебя женщины любили, а? Отчего ты один живешь, отчего не женился?
Лесник вскинул голову, взглянул, весело, от души рассмеялся.
– Ну, знаешь, видать, в самом деле тебя до печенок припекло. Жениться в мои-то годы?
– Ладно тебе, дед! Вон на Кавказе и в девяносто женятся да детей рожают!
– На Кавказе! – еще веселее сказал лесник. – На Кавказе солнце жаркое, виноград сахарный. А у нас тут Россия-матушка – шибко не разгонишься…
– Слушай, дед, женщины-то тебя ведь любили? Все говорят…
– Как тебе сказать, парень, – опять не сразу ответил лесник. – Жизнь у меня вышла долгая, много пришлось выхлебать. – Он говорил непривычно медленно, словно ощупывая каждое слово. – Было всякое – вроде любили… Бабье нутро не враз угадаешь…
– Не угадаешь, – повторил вслед за ним Денис и подался вперед. – Дед, скажи, разве так бывает… любит одного, понимаешь, любит так… ну… всю себя отдает, понимаешь? А затем черт знает куда метит! Люблю, мол, тебя, а замуж пойду за другого! Как тебе нравится?
– Ну, а ты сам, того… хм, присох?
– Присох, дед, – совсем по-детски, со вздохом пожаловался Денис. – Глаза закрою, стоит перед глазами… Что делать, дед?
– Видать, в самом деле стоящая, – вслух подумал лесник. – С башкой девка.
– С башкой? Почему же именно с башкой?
– Тебе восемнадцати-то нет… по нынешним временам, ну какой ты муж?
– Дед, я ведь взрослый человек! – возмутился Денис, начиная всерьез сердиться.
– Ну, для одного ты взрослый, а для серьезного развороту – зеленый, не обижайся. А баба – она в таком важном деле всегда дальше мужика глядит. Ты лет через десять с лишком только и войдешь в настоящую силу, а ей ждать не с руки, ей уже сейчас свое бабье устраивать надо… ты на нее зуб не того, не точи, умные бабы – редкость, – опять со значением повторил лесник.
– Заладил свое, с башкой, умная! – подосадовал Денис. – Мне-то что делать?
– Возьми вон ружьишко, поброди по лесу, – посоветовал лесник. – Отболит, отвалится…
– Нет, дед, не отвалится!
– Отболит, парень, отвалится, – неспокойно заворочался лесник. – Иди, молока выпей – и в подушку головой… не томись… Твои невесты еще на горшке сидят…
Глянув исподлобья, Денис отвернулся, стараясь не выдать себя еще одним ненужным признанием, вышел; лесник погасил лампу, лег; прежде чем заснуть, он еще долго ворочался, кряхтел, перебирая разговор с правнуком.
Ночь выдалась с тайными, бесстыдными мыслями и желаниями. Денис не раз готов был уже выбежать во двор, вскочить на мотоцикл и мчать в город; тотчас же находились горячие убедительные слова и аргументы; ему казалось, что стоит ему их высказать – и все пойдет иначе. В открытое окно доносился одуряющий запах цветущей сирени; лес стоял бесшумный, в колдовском лунном разливе.
Наконец, он не выдержал, надернул сапоги, стараясь никого не потревожить, вышел во двор и замер. На какое-то мгновение ему показалось, что он попал в совершенно иной мир, с неизвестными ему законами красоты – такой луны и такого блестевшего холодным, недвижным серебром леса он не видел. Он медленно опустился на ступеньку крыльца под неистовый лунный свет и был виден теперь со всех сторон, со всех концов мира. Он подставил лицо луне, нависшей прямо над кордоном; да, пришла ночь, пришло откровение, и этот час и миг решат его дальнейшую жизнь.
Появился странный, седой, с переливающейся шерстью и с острыми ушами зверь; Денис, подавшись назад, сжался, напружинился, готовый вскочить, зверь приблизился, сел, подняв морду, и превратился в Дика. «Вот что! – потребовал теперь уже кто-то другой, безжалостный и холодный, за Дениса. – Вот что, ты должен выследить и убить хозяина! Вот и все! Хватит распускать сопли!»
Он встал, пересел ниже; теперь пес оказался рядом, и Денис видел холодно отражавшие лунный свет глаза какого-то потустороннего мира; он сам перешагнул дозволенную границу, и теперь он был и здесь, и там, в непонятном пока, безраздельно притягивающем мире, заполняющем его душу какими-то неясными, первобытными зовами.
«Ничего ты не знаешь, – думал Денис, положив руку на голову умного, терпеливого пса. – Живешь себе, ничего не знаешь о дискотеках, тяжелом роке, о водородной бомбе, об экологии, о лазерах, о прочей чертовщине. Когда тебе приспичит, ты дня три-четыре убегаешь без всякого спроса в Густищи на свои собачьи свадьбы. Я сегодня тоже сбросил кожу и должен сделать что-то такое, чтобы уважать себя. Мне хочется… черт знает чего мне хочется, я даже тебе не признаюсь, чего мне хочется. Я зверь больше, чем ты, Дик, и мне нравится ночь, лес… Ты слышишь, Дик? Ладно, не подлизывайся, с собой я тебя все равно не возьму, мне сейчас нужно справиться одному».
Надо было торопиться, он вскочил на ноги. Оставив короткую записку, что уходит дня на три-четыре, прихватив ружье, рюкзак, прицепив к поясу охотничий широкий нож, сопровождаемый бесшумным Диком, он вышел за ворота. Оглянувшись, он увидел в одном из окон дома свет; как обычно, раньше всех проснулась Феклуша. И Денис шагнул с дороги в темный, молчаливый лес; он задел прикладом ружья дубовую ветку, роса брызнула ему в лицо, за ворот; какая-то веселая злая сосредоточенность вела его. Он знал, что пес идет следом, и минут через десять остановившись, тихонько свистнул.
– Дик, домой, – приказал оп. – Я уж как-нибудь на этот раз без тебя, не обижайся. Домой!
Повернувшись, он зашагал дальше, и пес долго смотрел ему вслед, прислушиваясь в ожидании зовущего и разрешающего знакомого голоса. В рассветной тишине Дик слышал уходящего человека еще долго, затем, не отвлекаясь на посторонние, незначительные запахи, отправился на кордон, время от времени останавливаясь, оглядываясь назад и снова чутко замирая. Лес молчал, ушедший Денис, всегда надоедавший Дику шумной возней, исчез уже совершенно, и лишь его особый, молодой, свежий запах продолжал жить в Дике, но и он постепенно отступил, ослабел и стал рассеиваться, и пес повернулся к своим многочисленным делам: самые дорогие ему люди, и особенно Денис, всегда обладали способностью время от времени исчезать, и он к этому давно привык; если дело касалось леса, Дик мог и через день, и через два отыскать по следу любого; кроме того, между ним и Денисом или лесником даже и на расстоянии продолжала существовать некая внутренняя связь, и Денис тоже, приказав Дику вернуться на кордон, шел, некоторое время почему-то думая только о нем; затем стремительная, почти бесшумная ходьба отвлекла его. Он с самого начала взял направление к северо-западу – в самый глухой, безлюдный угол зежских лесов и безостановочно шагал несколько часов. Солнце уже было высоко, почти над самой головой, стало душно и сыро. Он вышел к знакомому лесному озеру, с грудами валунов по берегам; мелькнула мысль остановиться отдохнуть, искупаться и поесть и тотчас забылась. Теперь им полностью завладело одно желание: поскорее отыскать хозяина, ему казалось, что без этого он не сможет жить дальше. Он шел наугад, по наитию, забредая в самые непролазные места, день проскочил мгновенно, и он опомнился только с наступлением темноты. Потянул ветер, послышалось отдаленное ворчание грома, стало труднее дышать, и появилась масса комаров. «Не может быть, – сказал себе Денис, смазывая с лица и с шеи налипший гнус. – Отчего так быстро? Я должен был его встретить, я это знаю, хозяин теперь уже недалеко, где-то рядом, я чувствую его, он глядит на меня из своего мрака. Этот день не может кончиться ничем, не должен!»