– Можешь заглянуть к нам, если хочешь, – предлагает миссис Уизли, выпустив, наконец, единственную дочь из объятий. – Уверена, мальчики будут рады.
– Спасибо за приглашение, миссис Уизли, но я лучше отправлюсь домой, – вежливо отказываюсь я.
– Ну, разумеется, ты, наверное, соскучился по бабушке, – она понимающе кивает. – Тогда в следующий раз.
– Конечно.
Я прощаюсь с Джинни и ее родителями и отхожу в сторону. Хвататься за портключ пока рано. Он привязан ко времени, а, поскольку случиться может всякое, время срабатывания мы выбирали с запасом. Поэтому мне придется где-то ошиваться около часа. Значит, нужно аппарировать – не торчать же на платформе. Здесь тоже Пожиратели всюду шныряют, могут что-то заподозрить. Куда бы податься? Не так уж много я знаю укромных мест… А что, если?..
Мысль превращается в действие так быстро, что я даже не успеваю ее обдумать, как оказываюсь возле хорошо знакомого тщательно законспирированного входа в больницу Сент-Мунго. Почему бы и нет, в самом деле? Северус, правда, настаивал, чтобы я отсиделся где-нибудь подальше от людских глаз. Но, с другой стороны, когда еще мне представится возможность повидаться с родителями? Возможно, вообще никогда. Бабушка появится здесь только на Рождество, так что в дверях я с ней точно не столкнусь…
Я решительно захожу внутрь. В вестибюле столько людей, что просто не протолкнуться. Это меня не удивляет – время сейчас такое. Многие плачут, другие пытаются держаться спокойно. Двое молодых целителей с усталыми лицами склоняются над потерявшей сознание молодой женщиной. Я поспешно миную вестибюль, стараясь никого не задеть в толпе, и поднимаюсь по лестнице на пятый этаж. Сейчас посижу с родителями минут десять, а потом отправлюсь куда-нибудь на окраину Лондона, где меня никто в жизни не увидит.
Когда я уже собираюсь зайти в палату, в голову приходит мысль, от которой меня бросает в дрожь. Мерлин, какой же я дурак! Да, бабушка сегодня не придет. А как насчет целителей, которые хорошо меня знают? Они ведь наверняка расскажут ей, что я здесь был! В то время как я, по ее мнению, сейчас нахожусь в школе!
Я лихорадочно озираюсь. Пока никто из знакомых мне не попался, значит, есть еще шанс незаметно смыться. Я уже собираюсь броситься бежать, когда дверь палаты резко открывается, и оттуда выходит высокий смуглый широкоплечий мужчина в одежде целителя. Я вздрагиваю от неожиданности.
– Привет, – дружелюбно здоровается он и внимательно ко мне приглядывается. – Ты ведь Невилл Лонгботтом, не так ли?
Я нервно сглатываю и киваю. Ну все. Мне конец. Северус открутит мне голову. Да что там Северус, я сам себе ее откручу. Болван несчастный.
– Так и будешь топтаться на месте?
Хороший вопрос. И что делать? Этого человека я раньше не видел, но он почему-то меня узнал. Впрочем, я на маму похож, так что ничего странного. И если я сейчас уйду, он тем более запомнит меня и наверняка спросит у бабушки, всегда ли ее внук такой невменяемый. В общем, терять уже нечего, поэтому я захожу в палату вслед за ним.
Мама и папа, как обычно, ко всему безучастны. В глазах нет ни проблеска разума, ни желания жить. Уже не в первый раз я думаю, справедливо ли это по отношению к ним – позволять им существовать в таком состоянии. Я бы так не хотел. Это не жизнь. Но ведь не можем же мы, в самом деле…
– Алиса сегодня весь день смотрела в окно, словно ждала кого-то. Я, правда, не очень хорошо осведомлен об их привычках, – целитель виновато разводит руками, – но вчера, по крайней мере, такого не было.
– С ней это бывает, – вздыхаю я. – И не только когда я прихожу.
Он выходит из палаты, чтобы не мешать. Надо же, какой тактичный! Не припомню, чтобы до него хоть кто-то об этом беспокоился. Тем более, здесь и другие пациенты есть. И их намного больше, чем в прошлый раз. Война как-никак.
Я поворачиваюсь к родителям. Сейчас, когда нет бабушки, я даже не знаю, что мне делать. Я еще ни разу не навещал их без нее. С ней все четко – поздороваться, посидеть рядом, попрощаться, уйти. Я молчу. Ради чего это все? Ради них? Они ведь даже ничего не понимают. Значит, ради себя. Интересно, это можно назвать эгоизмом?
В детстве я еще на что-то надеялся. Я смотрел на них и не понимал, почему ничего нельзя сделать. Ведь они живы и выглядят здоровыми! И даже как будто реагируют на происходящее. Я думал, что их рассудок можно вернуть, просто никто пока не знает, как это сделать. До сих пор я периодически пытаюсь себя этим успокоить. Но какой в этом смысл? Можно вернуть то, что украдено, потеряно или спрятано. Но то, что раздавлено, растоптано, уничтожено, вернуть нельзя. Поэтому сейчас есть только оболочка, а под ней – пустота. Наверное, я всегда это понимал в глубине души. Это как мои старые часы, на которые я случайно наступил, когда мне было тринадцать. Я испугался, что бабушка рассердится, и попытался починить их. Мне это даже удалось – часы до сих пор выглядят, как новые. Но вот показывать правильное время они уже не будут никогда. Только феникс может возрождаться из пепла. Человеческому рассудку это не под силу.