– Знаешь, насколько я понимаю, они считались шутниками, эти Мародеры, – осторожно говорю я. – Но у некоторых странные представления о чувстве юмора. Например, шутниками считают близнецов. Они и вправду смешные, но Монтегю бы с этим не согласился – он ведь погибнуть мог из-за этой их шуточки. Или Малфой…
– Малфой?
– Ага, он самый. Тоже шутник великий, – меня разбирает смех. – На первом курсе, представь себе, поймал меня в темном коридоре и решил немного попрактиковаться. Применил это заклинание, которое ноги друг к другу приклеивает. Так я до Гриффиндорской башни и прыгал.
– И ты считаешь это смешным? – удивленно осведомляется Северус, поднимая бровь.
– Ну, мне кажется, только я и имею право считать это смешным, разве нет? Хотя если бы я сейчас увидел такое со стороны, вытряхнул бы гаденыша из штанов, – я вспоминаю свой первый курс. Как же давно это было! – Знаешь, Гарри мне тогда сказал, что я стóю десяти таких, как Малфой.
– Он так сказал?
– Ага. Думаю, он, как и все, считал меня бездарностью, но, по крайней мере, не стал смеяться. Как и Гермиона. За это я им благодарен, – я вспоминаю, что Гермиону так и не увидел. Надеюсь, Рону от нее не слишком достанется. Впрочем, так ему и надо. Я усмехаюсь, наматываю на палец прядь волос, которые уже отросли настолько, что лезут не только в глаза, но и в рот, и возвращаюсь к тому, с чего начал: – Собственно, чувство юмора – понятие субъективное. Твои шуточки, как я погляжу, смешат только меня и слизеринцев. Да и то, они гогочут не над самими шутками, а над реакцией на них других студентов.
– Ты забыл еще одного человека, – замечает Северус и манит меня пальцем, словно собираясь сообщить страшную тайну. Я наклоняюсь, и он серьезно говорит: – Дело в том, Невилл, что мои, как ты выразился, шуточки смешат меня самого. А на реакцию всех прочих, мне, по правде сказать, глубоко плевать.
Он подмигивает, наполняет стакан и снова откидывается в кресле с довольным видом. Я посмеиваюсь. Иногда мне кажется, что если бы он захотел, то запросто мог бы сделать так, чтобы студенты обожали его, а не боялись и ненавидели. В конце концов, я ведь тоже его когда-то боялся.
– Во всяком случае, твои шутки на порядок остроумней, – заверяю я и, поколебавшись несколько секунд, все-таки решаюсь уточнить: – Кое-что мне непонятно… Отца и крестного Гарри я не знал, поэтому сказать о них ничего не могу. Петтигрю – предатель, тут и добавить нечего. Но мне сложно представить, что профессор Люпин мог вести себя как Малфой или даже как близнецы. По-моему, он совсем другой человек.
– Ты прав, – неожиданно соглашается Северус. – Ему никогда не казались смешными шутки, заканчивающиеся в больничном крыле.
– Но тогда я не понимаю! Что он тебе сделал, чтобы заслужить такое отношение?
– Ты видел, что он мне сделал.
Я удивленно смотрю на него, и он, повернувшись боком, постукивает кончиками пальцев по ребрам.
– Ох!.. Эти царапины… – до меня, наконец, доходит. – Но ты ведь… то есть, он не…
– Покусать меня он не успел, если ты об этом, да и когти прошлись вскользь, – подтверждает Северус, поморщившись. – Правда, от шрамов невозможно избавиться, к тому же, они имеют свойство ныть в плохую погоду. Но в целом считается, что мне повезло.
– Когда это случилось? И как вообще такое могло произойти?
– Во время учебы, – поясняет он. – Аконитового зелья тогда еще не было – во всяком случае, такого, которое можно было бы давать подростку, не опасаясь, что он отправится к праотцам. Я усовершенствовал его только когда начал работать в Хогвартсе – преимущественно ради собственного спокойствия, – он в очередной раз наполняет стакан, и я отмечаю, что содержимое второй бутылки уменьшилось вдвое. – Во время полнолуний его прятали в Воющей хижине. Туда-то я и забрел с подачи Блэка.
– Понятно теперь, откуда эти истории о призраках, – хмыкаю я. – Но если все так, как ты говоришь, получается, что он в любом случае не виноват. Ведь в полнолуние оборотни ничего не соображают и могут загрызть даже лучшего друга, не говоря уж о… хм… о недруге. Не можешь же ты его за это ненавидеть!
– Разве я говорил, что ненавижу его именно за это? – с деланным удивлением осведомляется он. – Разве я вообще говорил, что ненавижу его? Или кого-то из них?
– Но как же тогда… – я растерянно умолкаю и окончательно перестаю что-либо понимать.
Северус негромко смеется.
– Двоих уже нет в живых. Стóит ли тратить нервы на то, чтобы ненавидеть мертвецов? Не думаю. Им-то уже наплевать, знаешь ли. Блэка я перестал ненавидеть, еще когда он был жив. Сложно ненавидеть того, кого тебе жаль.