Но это, однако, не дело. Не могу я расслабляться. Просто права не имею. Нет Луны, нет Сьюзен, нет Ханны. Ребята нервничают. Кэрроу звереют все больше и готовы замучить нас до полусмерти за одно только выражение лица. Поодиночке мы стараемся не ходить, потому что слизеринские семикурсники запросто могут подкараулить в коридоре целой толпой. А я никак не могу позволить себе все время разгуливать в компании, поэтому терять бдительность нельзя ни в коем случае.
Забавно. Я иду по коридору в гордом одиночестве, размышляя о бдительности, и вдруг спотыкаюсь на ровном месте и неуклюже падаю на пол. Либо это туго натянутая невидимая веревка, либо просто заклятие подножки. Даже не знаю, что унизительней. Я пытаюсь выхватить палочку, но в ту же секунду она вылетает у меня из кармана, а в грудь ударяет обездвиживающее заклинание. Болван! Это же надо так глупо попасться!
В поле зрения появляются тяжелые ботинки с налипшими комьями земли и полы мантии, из-под которой выглядывают ужасающе грязные брюки. Обладатель всего этого добра садится на корточки, и перед моим лицом появляется глумливая рожа Крэбба.
– Ну, здравствуй, Лонгботтом! – вкрадчиво произносит он мерзким голосом, дыша на меня алкогольными парами. – Какая неожиданная встреча!
Я пытаюсь взглядом дать ему понять, что обо всем этом думаю, и жалею, что не имею возможности зажать нос. Мерлин, неужели от меня тоже так разит, когда я выпью? Впрочем, вряд ли. От Северуса приятно пахло, даже когда он напился до невменяемого состояния. Наверное, это зловонное дыхание самого Крэбба в сочетании с огневиски дает такой эффект.
– Ты не рад меня видеть? – притворно удивляется он и вдруг резко наклоняется и больно дергает меня за волосы: – Думаешь, ты такой крутой, Лонгботтом?
Ответить ему я, естественно, не могу. Но вообще-то думаю, что да, я действительно такой крутой. В противном случае он не нападал бы на меня так трусливо, а разобрался по-мужски.
Он презрительно ухмыляется, поднимается на ноги и командует:
– Идите все сюда! Сейчас мы ему устроим!
Из-за поворота подтягиваются пьяно ухмыляющиеся слизеринцы – Гойл, Забини и Нотт. Через секунду за ними следует Малфой – бледный, почти трезвый и как будто напуганный.
– Лонгботтом, где же твои приятели? – ехидно осведомляется Нотт. – Без них ты не такой храбрый!
А вы? Уроды, чтоб вас сотня троллей оттрахала!
Какое-то время они топчутся надо мной, глумятся и показывают пальцем, точно невоспитанные детишки во время прогулки по заповеднику. Только Малфой сразу вызывается караулить коридор на случай появления кого-то из преподавателей и исчезает за поворотом.
Вскоре развлечение им надоедает. Оскорбления начинают повторяться, и мне даже становится скучно. Хоть бы у своего декана – теперь уже бывшего – поучились. Зря он, что ли, столько лет с ними возился?
Крэбб снова садится на корточки и смотрит на меня, прищурив свои поросячьи глазки.
– Я давно хотел с тобой рассчитаться, Лонгботтом! – зловеще сообщает он. – И за это, – он с отвратительным звуком плюет мне в лицо, от чего я с трудом сдерживаю рвотный позыв. – И за это, – он хватает мою руку и резким движением выворачивает.
Кисть пронзает сильная боль. Ублюдок! Я-то тебя тогда не обездвиживал! Одновременно с этим их заклинание спадает, и я понимаю, что снова могу шевелиться. Я стараюсь незаметно протянуть неповрежденную руку к его карману, из которого торчит моя палочка, но мой маневр замечает Гойл:
– Винс, аккуратней!
Крэбб вскакивает с неожиданной для его телосложения и состояния прытью.
– Не так быстро, Лонгботтом! – он со всей дури бьет меня тяжелым ботинком в грудь.
Я сдавленно охаю. Дыхание перехватывает, и я непроизвольно сжимаюсь в комок. Следующий удар приходится по лицу. От резкой боли темнеет в глазах, и мне только чудом удается сдержать стон. Рот наполняется кровью. Кажется, мерзавец не только сломал мне нос, но и выбил пару зубов.
Другой ботинок бьет по ребрам. Третий ударяет со спины. С каждым из них по отдельности я бы справился без проблем. И с двумя бы справился. Но их четверо, а ботинок – восемь. Ботинки Малфоя не в счет – он участия не принимает, только следит, чтобы никто сюда не зашел.
Я, как могу, пытаюсь уворачиваться от ударов, но ног слишком много. Они уже, по-моему, не очень смотрят, куда бьют. Плевать, лишь бы ударить! Какие там палочки – эти типы, кажется, и думать о них забыли. От боли я уже совсем перестаю что-либо соображать, а они, наоборот, все больше воодушевляются. До меня доносится тяжелое дыхание и отрывистые смешки. Похоже, это их здорово возбуждает. Сочувствую девушкам, которые попадутся у них на пути.