– Так нравится? – насмешливо повторяет она, и яркие красиво очерченные губы изгибаются в улыбке. Не совсем понятно, имеет ли она в виду мое впечатление от комнаты, или же от нее самой.
– Высший бал! – отвечаю я на оба вопроса сразу.
Она смеется, запрокинув голову.
– Они ушли? – спрашиваю я.
– Ушли, но пока недалеко. Лучше тебе побыть здесь какое-то время. Я скажу, когда будет безопасно.
– Ладно.
Я, в общем, ничего не имею против. Конечно, мне нужно добраться до Выручай-комнаты, но этот будуар, в сущности, немногим от нее отличается. Разве что просьбы не выполняет. Но зато здесь компания есть.
– Ты храбрый мальчик, Невилл, – замечает женщина. – Тебя ведь так зовут?
– Да. А вас?
– А меня Дарлин.
Я смотрю на нее удивленно. Мне казалось, что у такой колоритной особы должно быть более экстравагантное имя.
– Ты прав, это прозвище, – признается красотка, догадавшись о ходе моих мыслей. – Настоящее мое имя – Джеральдина Армстронг, плюс еще три имени, которые нужно читать по бумажке, чтобы ничего не перепутать. Сейчас у вас редко дают детям сложные вычурные имена, а в мое время это было обычным делом, – она закатывает глаза. – И избави Мерлин перепутать хоть слог – нанесешь смертельное оскорбление. Имя Дарлин прицепилось ко мне еще в школе, и вполне меня устраивает.
Мой интерес к этой женщине резко возрастает. В Хогвартсе не так много действительно живых портретов. По большей части они изображают либо никогда не существовавших людей, либо существовавших, но, так сказать, неодушевленных. А такие портреты, как в кабинете директора, в которых сохранилась частица личности волшебника, по пальцам можно пересчитать. И, кажется, это один из них.
– Вы здесь учились? – с любопытством спрашиваю я.
– Да, в Гриффиндоре, – подтверждает она. – Даже больше скажу – я здесь еще и работала.
– Правда? Что вы преподавали?
– Этикет. Культуру магического мира. Обязательный предмет для магглорожденных… Правда, – она едва заметно морщится, – быстро выяснилось, что и чистокровные волшебники не так уж хорошо знают мир, в котором живут, поэтому мои уроки посещали практически все.
– Сейчас у нас нет такого предмета, – сообщаю я.
– Так его после меня и отменили, – она пожимает обнаженными плечами.
– Вас уволили?
– Меня не только уволили, мальчик, меня еще и повесили прямо в школьном дворе, – ее голос звучит спокойно, но на красивое лицо набегает тень. – Спасибо, хоть не при учениках.
– Повесили? – ошарашено переспрашиваю я. – За что?
– Видишь ли, помимо преподавания я содержала дом терпимости – бордель, публичный дом – как тебе больше нравится. Власти посчитали, что эта моя деятельность несовместима с работой с детьми. Собственно, в вину мне вменялось то, что сейчас назвали бы растлением малолетних, – Дарлин глухо смеется.
Я моргаю и пытаюсь сообразить, что к чему. Наконец, до меня доходит.
– Постойте… Вы… вы набирали… хм… работников… среди учеников?..
– Какой догадливый мальчик! – с умилением произносит она.
– Знаете, можете сдать меня Пожирателям смерти, но я не могу винить их за такую суровую расправу, – честно говорю я.
– Думай, что хочешь, – фыркает она. – Я никого ни к чему не принуждала. Не отбирала палочки и не заставляла давать Непреложный обет, как делали некоторые мои так называемые коллеги.
– И все равно это аморально!
– А то, чем ты занимаешься с директором, не аморально?
Я захлопываю рот и испуганно смотрю на нее.
– Не бойся, дорогой, – снисходительно произносит Дарлин. – Другие портреты не в курсе.
– А вы…
– А я знаю о сексуальных взаимоотношениях обитающих здесь людей абсолютно все. Тут уж ничего не поделаешь, – она усмехается и философски замечает: – Люди очень любят судить других, но при этом всегда забывают о себе.
– Между прочим, я совершеннолетний!
– Ну, так и я не среди первокурсников кадры подбирала, – резонно возражает Дарлин. – Кроме того, ты кое-что не учитываешь. Это сейчас ранними считаются браки, заключенные между семнадцати-восемнадцатилетними. А в мое время некоторых чистокровных детишек женили еще до поступления в школу. У них даже были отдельные спальни. При этом бедняжки нередко понятия не имели, что друг с другом делать.