– А вот наглеть не надо! А если она кусается?
– Не кусается. Она никого не трогает, никому не мешает.
– Все вы так говорите! Пока вы не наденете намордник, я не могу устроиться.
– Ну и не устраивайтесь, – вмешался якут.
Разгорался скандал, на который все смотрели молча, как на скверный спектакль.
– Женщина, не кричите, Бога ради... Волга, ко мне...
– И кошака своего заберите. У моей мамы аллергия!
– Не трогайте! – возмутилась Даша.
Человек встал поперёк Даши и женщины, и так посмотрел на незнакомку, что она молча отдала котёнка и брезгливо уселась на самый край.
– Ну как? – спросил Василий.
Рядом сидел Борис, а у него на коленях – Ира. Оба они смотрели в пол. Уплыв из родного Котласа, они словно потеряли самих себя. Ещё и Наташи нет рядом…
– Менты планировали сдать нас на работы, – прошептал Игнатьич и откашлялся. Потерев бок, он присел на пол, в ногах Бориса.
Все резко оглянулись на хруст за окном. Сдувало капли. В кают-компании замигал свет. Кто-то из пострадавших зароптал, Игнатьич напрягся, готовясь к худшему. Но освещение быстро наладилось.
– Что же это такое... они совсем страх потеряли? – спросил Василий возмущённо.
– Видать, они знали, что на хвост никто не наступит. Забот, видать, у органов больше, чем мы думаем. Может, мы многого не знаем, что творится.
– Плывём, дальше будет видно, – ответил Игнатьич, привычно дёрнулся, и все замолчали. – Благо, что нам повезло со спасателями. Первым делом найдём Наташу.
Они сели в круг и придерживали друг друга во время качки. Постепенно страх отходил, и они смотрели на незнакомых людей, как на соседей. С каждой вспышкой качка всё слабее бросала их в сторону, но буря не утихала.
Вдруг Юрия кто-то поцеловал в щёку. Игнатьич тепло улыбнулся, когда увидел... Алину.
– Я уж хотела тебя звать, но чувствую, тебе лучше. Я тобой горжусь. Смотри, как Юля тебе улыбается...
Игнатьич открыл глаза. В кают-компании было темно, тусклые лампы обсыпали светом спящие силуэты. В ногах навострила уши собака. Юрий долго не мог определиться, где он, какой год, число и месяц. Он никак не мог вспомнить лица своего ребёнка, и это отбило всякий сон. Унгур пытался нарисовать в голове маленькую Юлю, как вдруг в голову врезалось:
Таблетки!
Нет.
Надо протянуть до прибытия, но Юрий подметил, что был спокоен, как удав. Угрозы нет. Пока.
Куда они плывут? Не придётся ли уплывать опять? Земля дрожит, земля плачет. Жаль, у неё нельзя спросить, когда ей это надоест.
***
На месте города высилась причудливая продолговатая скала. Целый архипелаг уродливой суши. Деревья с корнями свешиваются к воде. Ветки, как фильтр, задерживали всё, что несёт течение.
Обломки пластмассовой посуды. Объедки, напитавшиеся водой. Сгнившая рыба. Водоросли. Несколько бледных трупов, вздувшихся, как шары. Постоянно приносило бумагу. Что-то из макулатуры прилипло к деревьям и подсохло. Помятые пластиковые бутылки с разводами и царапинами на горлышке. Среди всего этого, как на алтаре, покоилась раскрытая записная книжка. Несмотря на налипшие и деформированные страницы, чернила не размыло, и запись можно было прочитать:
«вместе с соседом и Виноградом чуть всех не подвели. Если бы мы ничего не предприняли, нас ждала бы смерть от жажды или что похуже. Они видели дым с нашего двора, думали, тут все ныкаются поодиночке и никто не помешает. В. был прав.
Чувствую себя странно. Как на той охоте. Я думал, что я ничего не могу в этом мире. Что его не изменить. Но когда я увидел, что могу влиять на мир, а не только исполнять приказы, что он будто подчиняется моим усилиям и позволяет трудиться дальше, я начинаю восхищаться этим миром. Я по-настоящему начинаю в нём жить, видя результат своих дней».
Послесловие
Работая над этой книгой, я ощущал огромную ответственность перед людьми, которые пострадали от наводнений, пожаров и других страшных бедствий, будь это мой друг, соотечественник или иностранец. В эту книгу я постарался вместить междустрочную мысль: если мы будем отстраняться друг от друга, придумывая сотни разных доводов, для общечеловеческого горя не нужны будут катаклизмы.
Выражаю огромную, человеческую благодарность: