Но Василий не услышал и побежал дальше. Не смотря по сторонам, постоянно спотыкаясь, он едва пробежал мимо машины, которая в следующий миг застряла в расщелине.
Натирая глаза одной рукой и отползая, он увидел людские фигуры, бегущие в их направлении.
– Они за нами! Беги, не оглядывайся! – проорал Юрий, ощутив себя в старой роли.
За спиной проскрипел и с дребезгом скатился второй внедорожник. Юрий ускорился, выжимая из себя последние силы. Вода размывала сушу и озлобленно шумела, как рой шершней. Они подбежали к мели. Не нащупывая дна, они барахтались, покачивая бревно осины, пока не завидели катер. Руки цеплялись за каждое стоящее дерево, чтобы их не унесло к воронке. Течение усиливалось, и их бревно уже унесло обратно к свалке.
– А где Макс?
Юрий не отвечал ни в воде, ни в катере, когда они наконец-то доплыли. Рот был закрыт на замок.
Глава 11. Плыть – так напропалую
Деревья продолжали издавать скрипы. Глухой, будто бы утробный гул доносился, казалось, не с неба, а из-под земли. Суша словно изнывала в агонии, уходя под воду и проигрывая природное сражение. Катер нёс их прочь, и Игнатьич постоянно обращал внимание на постукивание и посторонний треск за спиной.
«Приедем – надо обязательно почистить мотор», – смекнул он.
Он хмуро смотрел вдаль и старался не донимать себя вопросами. Была вероятность, что лодку когда-то придётся бросить во избежание вопросов с полицией. Его мысли путались в беспорядочном танце. Правое веко припухло и неприятно давило на слезящийся глаз. Юрий не мог отделаться от мыслей об острове ужасов, который чуть не похоронил их.
Вспотевший, потерявший кепку Василий задумчиво сгорбился и находился в таком же размышлении. Он сидел подле пакетов с едой и бережно держал простреленную баклашку с водой.
Почему они вообще живы? Почему так спешили, бежали со всех ног, если сейчас жить вообще не хочется? Особенно Игнатьичу. Зачем всё это? К чему? Кто он ему, этот русый бородатый мужик? Если бы они не подплыли к этой свалке, может, его и не накрыли бы воспоминания. Но Игнатьич сразу усмехнулся. Прошедшее он научился принимать таким, какое оно есть. Дневник он давно забросил. А сколько всего он мог бы изложить, осмыслить... Слишком захлестнула его жизнь – жил он уже ей, а не дневником.
Ему было обидно и за страну, что захлёбывается в бедствии, жалко людей, которым не нашлось места, как и ему когда-то. Вспомнились и слова Василия о свалках. Юрия охватила такая безнадёжность, что заныло в груди. Иногда он вообще поражался самому себе:
«Зачем мы думаем? Как я ещё не устал думать? Почему мой мозг даже во сне думает? Одни думают и страдают всю жизнь, а другие – дураки дураками, и устраиваются лучше всех. Так хочется перезапуститься, отключиться, отдохнуть или чтобы вовсе всё пропало».
В такие моменты он поглаживал обручальное кольцо Алины, но оно уже стало частью утонувшего мира... Она была тем самым человеком, которого он мог бы смело посчитать бойцом в своём отряде. В Алину не нужно было ничего вкладывать – она всегда сама трезво рассуждала и всё схватывала на ходу, и не бросила Юрия даже во время приступов, которые её не на шутку пугали. Вспомнив, как позорно он утопил память о ней, Юрий прослезился. Он сощурился, привстал с сидения, и ветер быстро разметал влагу.
Василий пытался перекричать мотор:
– Ты – стойкий человек, Юра!
Игнатьич не обратил внимания на его слова.
– Будто бы судьба распорядилась, чтобы мы вместе попали в эту жесть, но я в последнее время не верю во всё это... если наши судьбы предначертаны, то их сочинитель – не здоров, как минимум!
Василий расслабился и по привычному расправил плечи, когда на лице Игнатьича появились морщины от ухмылки.
– Всем вместе не так страшно плыть в эту неизвестность. Я такое чувство редко испытывал. Я вообще не особо лажу с людьми...
– Да я тоже, – кратко ответил, будто отделавшись, Унгур.
Василий наклонился ещё ближе:
– Спасибо тебе ещё раз, что не бросил! Так и проверяются люди!
Помолчали. Василий подобрал карту, и смотрел он на неё лицом ничего не понимающего двоечника на уроке географии.
Перед глазами Унгура был Макс. Его полное и заросшее лицо источало всё то, что ненавидел Игнатьич: шкурничество, подхалимство, игры за спиной...