контролируемый. Все под его контролем. Все. Он встает ко мне спиной, но я могу видеть, как он
развязывает свой галстук, не торопясь, чтобы сложить его. Каждая секунда ползет подобно годам, строя предвкушение, злость. Страх. Он продолжает в этом темпе, пока не раздевается догола, а
затем идет к ящику у стены, где он снимает свои часы, аккуратно кладя их внутрь того, что я знаю
было покрытый бархатом комод.
В конце концов, он поворачивается лицом к кровати, приближаясь ко мне, его тело такое же
замечательное, как и его костюм, его член выступает вперед. Я отворачиваюсь, отказываясь быть
соблазненной мужчиной, который явно является хамелеоном, что только сейчас показал свои
настоящие цвета. Мой взгляд мог оставить мужчину, но он направляется на статую тигра в углу, такая же часть его. Он говорит, она о власти, контроле и готовности сделать что-нибудь, чтобы
одержать победу над его врагами. Я была неправа. Он – не хамелеон. Он – чистый хищник.
Кровать прогибается и его руки опускаются на мои колени, и до того, как я понимаю, что
происходит, он придавливает ими мою грудь. Его пальцы врезаются в мои ноги, и он двигается ближе, наклоняясь ко мне. И, черт подери, я смотрю на него, когда поклялась, что не буду. – Ты злишься, -
говорит он.
- Два часа, - говорю я. – На два часа ты оставил меня здесь.
- Я сказал тебе не покидать дом.
- Ты не владеешь мной. Ты не можешь говорить мне….
- Я могу и буду. И я оставил тебя здесь, чтобы быть уверенным, что в следующий раз ты
подумаешь дважды перед тем, как не подчиниться мне. Безболезненное наказание, учитывая, как
неповиновение мне может закончиться. Я – могущественный человек, ангел. Ты знаешь это. Мои
враги набросятся на любого, о ком я забочусь. А это ты. Поэтому, если я говорю тебе, черт возьми, остаться дома, я, черт возьми, имею в виду это. Понятно?
Его требование гортанное, скрежет в его тоне говорит мне, что он правда боится за меня. –
Да, - говорю я, понимая сейчас, что я действительно сегодня была в опасности, потому что он не
единственный, кто делает все, чтобы выиграть в жизни. Так делают и его враги.
Он смотрит на меня несколько секунд, оценивая мой ответ, взвешивая его до того, как
смягчается его голос. – Хорошая девочка. – Он опускает мои ноги и скользит между ними. – Всегда
есть цена за власть, но потерять тебя – не будет моей. Я защищаю то, что принадлежит мне. – Он
наваливается на меня, его щека прикасается к моей, его губы у моего уха, чтобы добавить: - А ты
моя.
Я резко принимаю сидящее положение и смотрю вниз, обнаруживая дневник, до сих пор
прижатый к моей груди. Осматривая кровать, я определяю местонахождение ручки и открываю
дневник, пытаясь записать все, что я только что вспомнила, вместе с глупой уверенностью, что я
простила ему ту ночь. Я ломаю голову, ища больше деталей, пытаясь увидеть его лицо или определить
ключ, который расскажет мне, что он – Никколо. Через пять страниц, я не нахожу ничего нового о себе
или о нем.
Расстраиваясь от того, что это бесполезный сеанс записи в дневник, я кладу ручку и дневник на
тумбочку, биение в моей голове предупреждает о неизбежной головной боли. Срываясь с кровати, я
тянусь к своей сумочке на тумбочке. Я вытаскиваю бутылек лекарства и хватаю еще одно шоколадное
молоко, запивая им таблетку, а затем доедаю свое яблоко. Беря с собой сумочку, я направляюсь в
ванную, обнаруживая комнату светло-голубого и белого цветов размером с маленькую ванную и, к
моему удовольствию, массивную ванну на ножках в углу.
Идя к покрытой белой плиткой стойке с двойной раковиной, я восхищаюсь сочетанием
деревянных шкафов с выдвижными ящиками с изящными голубыми ручками, и я не могу задаться
вопросом, как выглядит комната Кейдена. Предполагаю, темная и унылая, как сам мужчина. Как
только положив сумочку на стойку, я иду к ванне, удовлетворенная найти маленькую упаковку
туалетных принадлежностей на краю, что включает в себя бритву, пену для ванн и гель для тела. Я
поворачиваюсь к крану и выливаю немного пены под струю воды, аромат сладкой жимолости