Никогда еще Даня не чувствовал себя таким ловким и легким. Ему казалось, что вот-вот он оттолкнется пяткой от земли и полетит, полетит по воздуху, как летают во сне.
И он в самом деле полетел. Предательский прокатный конек неожиданно подвернулся, и Даня со всего маху плюхнулся на лед. С ним вместе упала и Лида.
— Ай да фигуристка! — крикнул какой-то мальчишка, лихо пробегая мимо. — Вот это класс!
Лида вскочила на ноги и стала торопливо отряхивать с колен снег.
— Если не умеешь, не надо кататься! — чуть не плача от обиды и злости, крикнула она и, круто повернувшись, побежала прочь от Дани.
Угрюмо, не глядя друг на друга и не обменявшись ни словом, мальчики возвращались домой.
И вдруг Даня остановился у груды недавно выпавшего, сметенного в кучу снега, отвернулся от Саши и, набрав снегу в обе горсти, стал жадно глотать его, приподняв кверху голову.
— Ты обалдел! — сказал Саша.
— Отстань! — ответил Даня.
— Но должна же быть всему мера! — стиснув зубы и приближая к Дане побелевшее от злости лицо, сказал Саша. — С ума ты сошел, что ли? Заболеешь во время каникул!
— Оставь меня в покое! — ответил Даня и продолжал жадно глотать снег. — Пить хочу.
Зажав подмышкой ботинки с коньками, Саша схватил его за локоть и стал изо всех сил тянуть прочь от снежного сугроба. Даня упирался, выворачивался и, набирая одной рукой снег, энергично запихивал его в рот, назло Саше и всему миру. Кончилось тем, что оба они растянулись посреди улицы, к большому восторгу глазевших на них мальчишек.
— Так его, так его! — кричали им.
— Эй, черный, коленом его притисни! — поощрял кто-то Даню.
— А ты его носом в снег, в снег! — советовали Саше.
Товарищи что есть силы тузили друг друга и, стиснувши зубы, молча катались в снегу.
Это продолжалось до тех пор, пока в дело не вмешался какой-то шедший мимо гражданин с портфелем.
— Хороши… хо-о-роши-и-и… — сказал он укоризненно и вдруг скомандовал почти по-военному: — А ну-ка, встать!
Мальчики покорно встали, кое-как отряхнули с себя снег и молча зашагали домой.
Глава IV
В ту же ночь, в третьем часу, Даня проснулся со странным чувством тоски и досады. Он не мог найти себе места на жаркой кровати. Все тело ломило, во рту было сухо.
Утром мать измерила ему температуру и вызвала врача. Доктор, выстукав Даню, сказал:
— Ну что ж, обыкновенный грипп. Придется полежать.
И вот он в самом деле лежит. Лежит и, прищурившись, смотрит на Сашу, а Саша, который пришел его проведать, примостился на корточках у печки и молча, задумчиво постукивает кочергой по догорающей головне.
«А ведь, в сущности, я растянулся тогда из-за него, — горько думает Даня. — Если бы не он, я бы не торопился, я подобрал бы подходящие ботинки, и ничего не случилось бы…»
И Дане опять слышится музыка на катке, опять видится, как по-дурацки, растопырив руки и ноги, он валяется посередине ледяного круга. И все, все смотрят на него. Смотрит насмешливо какой-то мальчишка-ремесленник, смотрит эта девчонка Таня, с которой он катался. А Лида не смотрит. Она прикусила губу, отвернулась и делает вид, что никогда не была с ним знакома. Ух, если бы кто-нибудь мог это понять! Ни одна живая душа не поймет, какой это позор!
От стыда Даня даже стиснул зубы и громко охнул.
— Кстати, а как фамилия этих девочек? Ну тех, что мы встретили на катке, знаешь? — ни с того ни с сего спросил Саша.
— Таня Мельникова и Лида Чаго, — отвернувшись к стене, сказал Даня.
— Как ты говоришь? Чаго? Странная фамилия.
— Ну и пусть странная! Это не я ее придумал. И вообще, зачем ты об этом спрашиваешь?
Саша ничего не ответил. Он опять ударил кочергой по головешке, и вверх огненными комарами полетели искры.
— Ну, а номер дома, где живет этот твой приятель дворник, который нам мешки давал, ты помнишь?
— Отстань! — сквозь зубы процедил Даня. — При чем тут дворник?
— Ладно, мне надо идти, — видно, думая о чем-то другом, сказал Саша. — Прими, пожалуйста, порошок и поспи. Право, самое верное дело.
— Я не сплю под чужие дудки! — коротко ответил Даня.
Саша ушел.
Пока он спускался с лестницы, присевший в кровати Даня с удивлением рассматривал свои руки. Ему казалось, что они от жара налились, распухли и каждый палец стал большим и тяжелым.