А впрочем, может оно и лучше, что Саша не пришел. Очень уж ему, Дане, нынче вечером как-то не по себе: ноги ломит, в голове гудит, во рту сохнет. Даже говорить было бы трудно, пожалуй. И Саша, наверно, догадался об этом. Ведь у него отец врач. Он любит повторять, что его отец — врач. Он решил не мешать больному спать и прийти завтра утром.
От этой мысли на душе у Дани стало полегче. Он вдавил голову в подушку и сразу уснул.
Утром, так как был выходной, мать и отец встали попозже. Чтобы не тревожить Даню, они разговаривали шопотом. В глубоком молчании напились чаю, и он слышал только тихое позвякивание ложечек в стаканах.
И вот в передней раздался звонок. Отец пошел открывать. «Сашка». Даня настороженно уставился на дверь. Послышались шаги, потом кто-то завозился у вешалки.
Дверь отворилась. На пороге стоял Иванов. За плечами у него маячил Семенчук.
— Здоро́во! — сказал Иванов.
— Здоро́во! — повторил Семенчук.
Увидев эту живую двухступенчатую лестницу, Даня до того потерялся, что не нашел в себе силы ответить: «Здоро́во!» — и только открыл рот.
Иванов и Семенчук осторожно (как это всегда невольно делаешь в комнате больного) двинулись к яковлевской оттоманке.
Впереди шел маленький Иванов, сзади — огромный Семенчук.
Подошли. Сели.
— Ну, как ты? — спросил Иванов.
— Да ничего…
Помолчали.
Через секунду в открывшуюся дверь заглянула голова матери.
— Может быть, чайку выпьете? — сказала она.
— Мама, при чем тут чай? — значительно и грозно ответил сын.
— To-есть как это «при чем»? На улице холодно, всякий в такую погоду с удовольствием выпьет горяченького.
Но мальчики отказались от удовольствия выпить горяченького, и мать ушла.
Даня пристально смотрел на товарищей. Его разочарование, оттого что это пришли они, а не Саша, было до того сильно, что в первую минуту он даже с трудом мог его скрыть. Но все-таки ему было лестно и приятно, что ребята не забыли его и пришли. Стало быть, он не такой уж пропащий человек.
— Ну, а как Соня? — спросил Даня Володьку.
— Ничего себе, — ответил Иванов. — Мама приехала… А я Соне к Новому году куклу гуттаперчевую достал. Весь город, понимаешь, избегал. И что же ты думаешь? Не хотели принимать. Я говорю: «Да что вы, не в себе, что ли? Я, — говорю, — весь город, может быть, избегал…» А они: «Так ты бы не бегал!» Уж еле-еле я их уломал. Отдал я им куклу и пошел. А нянька вдруг наешь что говорит? Вот не поверишь! «Где, — говорит, — этот твой, который скакал? Пусть, — говорит, — еще когда-нибудь забежит, ребята требуют…»
— Врешь! — перебил Даня.
— Охота мне врать!.. «Артист он, что ли?» — спрашивает.
— Заврался! — сказал Даня.
— Ничего не заврался, — невозмутимо продолжал Иванов. — Она спрашивает: «Артист?» А я отвечаю: — Мы оба артисты из погорелого, — говорю, — театра».
Мальчики прыснули.
Семенчук, который всегда соображал немножко позже других, тоже собирался захохотать, но в ту минуту, когда он раскрыл рот, в комнату вошла мать, и он аккуратно подобрал губы.
— А откуда ты узнал, что я болен? — спросил у Иванова вполголоса Даня. — Тебе Саша сказал?
— Нет, Зоя Николаевна. Мы идем, а она, понимаешь, навстречу. «Не знаете, — говорит, — что с Яковлевым?» Мы спрашиваем: «А что?» А она говорит: «Как же! Он вчера на катке так здорово трахнулся, чуть полбашки себе не отшиб, даже вставать не хотел». Очень она тебя жалела. «Такой, — говорит, — растяпа!» А я уж было подумал, что ты весь забинтованный…
— Так я и знала! — чуть слышно вздохнула мать.
Она сидела у окошка, словно бы даже не прислушиваясь к разговору мальчиков.
Иванов спохватился, что сказал лишку. Он встал, за ним быстро встал Семенчук.
— Ребята, приходите еще когда-нибудь, — сказал топотом Даня.
— Хорошо, — ответил Иванов.
— Обязательно, — подтвердил Семенчук.
— Смотрите же! — недоверчиво и грозно повторил Даня.
— Да уж ладно…
Ушли.
Оставшись один, Даня занялся своим прерванным скучным занятием, а именно: продолжал с досадой ждать Сашу.
Время шло. Утро сменилось днем. День склонился к вечеру. Даня принимал лекарства, ел блинчики с вареньем, рисовал на обоях ногтем треугольники… И ждал, ждал, ждал…
Эх!.. Радость, которую он испытал бы, увидев сейчас Сашу, и быстрое прощение, которое готов был ему подарить, превращались по мере того, как двигалась вперед часовая стрелка, в недоверие, сомнение и горечь.
Пятый час…