Не скрою, мне было больно это услышать. Мне будет грустно не видеть вас, но я дала ему слово и сдержу его, в этом вы гложете не сомневаться.
Подумайте, смею ли я надеяться воспитать в вас будущего ученого, быть может продолжателя моего любимого дела, если вы не умеете — в силу ли отсутствия волн, в силу ли недостаточной уравновешенности характера освоить школьные основы, то-есть заложить фундамент будущего здания! Если так, то стоит ли трудиться и воздвигать дом, который рухнет или, в лучшем случае, даст глубокие трещины!
Как-то раз, помните, мы с вами говорили о свойствах, необходимых любому ученому. Эти свойства: терпение, точность, систематичность.
Но ведь не все потеряно, Даня, не правда ли? Остается еще одно полугодие до перехода в седьмой класс. За полгода, поверьте, можно сделать очень, очень многое. Примите же временную разлуку нашу как испытание вашей воли и характера. Выйдете победителем — и наша дружба возобновится и станет еще лучше и глубже.
Скажите, Даня, как можно вам не быть добросовестным, когда вы являетесь предметом заботы для всех окружающих вас! Подумайте, сколько вам дано: для вас и дворцы (я имею в виду Дворец пионеров, который, как мне сообщил ваш воспитатель, вы посещаете), к вашим услугам знания ученых (я, разумеется, не говорю о себе, мы с вами друзья, но кто же отказывал вам в руководстве и помощи, с тех пор как вы явились к нам в музей!)… Да стоит ли перечислять? Ведь вы и сами все это отлично знаете.
Неужто же в вас не развито чувство чести и, я бы сказала, простой благодарности? Между тем мне хотелось бы видеть вас безупречным, Даня, и я желала бы, из дружеского честолюбия, гордиться вами, а не выслушивать о вас довольно горькие истины.
Вторым моим посетителем была ваша матушка.
Я не спрашивала у нее разрешения рассказать вам о ее приходе. Но мне кажется, что делать из этого тайну не стоит.
Так вот, Даня, пока она сидела у меня и говорила о вас, я поняла — нет, это, пожалуй, будет неточно, я поняла это еще тогда, когда пришла к вам в гости и матушка ваша обратилась ко мне за поддержкой по ничтожному, в сущности, поводу, — тогда я еще поняла, что вы недостаточно цените мать.
Вдумайтесь и ответьте сами себе — почему. Боюсь, что ответ будет немудреный: да попросту потому, что вы очень уж избалованы ее любовью. Вы не замечаете, как терпеливо и деликатно ждет она, когда же вы наконец соблаговолите объяснить ей причину своих терзаний. (Поверьте мне, это очень тяжело и даже обидно видеть, как возле тебя мучается родной человек, и не знать, в чем дело.)
Так ничего и не дождавшись от вас, она вынуждена была прийти ко мне, к чужому, постороннему человеку, с просьбой помочь вам и ей, облегчить ваши непонятные ей огорчения и надоумить ее, как найти путь к вашему замкнувшемуся перед ней сердцу.
Можете быть уверены, Даня, это было ей очень, очень нелегко. Она несомненно самолюбивый и гордый человек. Когда вы вырастете, вы поймете и не раз, быть может, пожалеете, что не чтили мать, как она того заслуживала.
Редко мне доводилось за долгий мой век видеть женщину такую скромную, терпеливую, беззаветно преданную тем, кого любит, и так мало требующую для себя.
У вас есть все основания, Даня, гордиться матерью — гордиться ею не тем тщеславным чувством, каким гордятся сыновья своими блестящими, достигшими внешнего успеха матерями. Вы имеете основание гордиться ею чувством и более теплым и более глубоким. Недаром же ваш отец так уважает и любит ее.
Да, да, дружок, не раз, быть может, сожмется ваше сердце, когда ее уже не будет подле вас. Вы с болью вспомните о теплом слове, на которое поскупились для нее, и о простой ласке, которая бы ее так обрадовала.
Но вернемся к делу. Ваша матушка рассказала мне, что вы поссорились со своим товарищем. Она не могла мне объяснить истинную причину вашего раздора — ведь вы не захотели ей довериться. Но тем не менее я решаюсь спросить вас: многого ли стоит дружба, если она не выдерживает первого испытания?
Не знаю, доводилось ли вам что-нибудь читать о дружбе Маркса и Энгельса, Герцена и Огарева. Но если вы даже и не читали еще, то слышали об этом много, не правда ли?
Так вот, позвольте вас спросить: что было бы, если бы, скажем, Герцен и Огарев поссорились и разошлись в ранней юности по какому-нибудь ничтожному поводу? Какая бы это была потеря не только для них, но и для нас!
Или, может быть, вы думаете, Даня, что на протяжении целой жизни у них не было ни одного повода для раздора? Напрасно, дружок. Чего-чего, а поводов для этого всегда бывает много.