Отношения людей — и замечательных и самых простых — сложная вещь, и от каждого из нас требуется много внимания, уважительности и душевной чуткости для того, чтобы не обижать наших друзей.
Помните сказку Андерсена о Герде и Кае? В глаз Каю попал осколок кривого зеркала, и одного ничтожного осколка оказалось достаточно, чтобы потускнел весь мир вокруг него. Это сказка о дружбе, по сути говоря…
Простите, дружок, что я взяла на себя смелость непрошенной вторгаться в вашу жизнь. Нет, не то чтобы в глаз мой попал осколок кривого зеркала — я просто желала бы видеть вас много лучше, чем вы есть на самом деле, — такой уж, как видите, я честолюбивый друг и человек.
Итак, до скорого свидания, на которое я рассчитываю и которого буду ждать терпеливо.
Ваш друг Елена Серафимовна».
…Теперь это уже не был тихий шопот букв. Словно живая стояла она перед ним, заглядывая в его глаза своими умными старыми глазами. Ему казалось, что он слышит ее дыхание, звук ее ударяющейся о ступеньки подбитой резиной палочки.
В отчаянии он закрыл кулаками глаза. Можно было подумать, что весь мир ополчился сегодня против него, чтобы доказать ему, что он негодяй.
Что делать? Упасть на лестницу, уткнуться головой в самый пыльный и грязный угол? Сгинуть и провалиться, чтоб никому уж никогда не нужно было ходить к ней жаловаться на него?..
Упасть?.. Забиться в угол?.. Нет!.. Он топнул мягкой подошвой валенка и упрямо сжал зубы. Нет, нет, тысячу раз нет! Он им докажет. И ребятам и всем… Они увидят, с кем имеют дело…
Неожиданно для самого себя он вдруг засмеялся от сознания внутренней силы и предстоящего ему торжества. Отчаяние сменилось веселым вдохновением.
Прыгая через две ступеньки, Даня перешагнул лесенку, которая отделяла его от дверей в их квартиру. Рука привычно протянулась к звонку и нажала кнопку — раз, другой, третий. За дверью послышались торопливые, бегущие шаги. Он узнал их сразу, так же как она узнала его звонок.
Дверь отворилась.
— Мама!..
Она оттолкнула его и всхлипнула. Но это не смутило его. Он побежал по коридору, тяжело переваливаясь в отцовских валенках.
Вид комнаты, в которую он вошел, потряс его самого. Одеяло валялось на полу, вещи, извлеченные из шкафа, были раскиданы по стульям, дверцы шкафа раскрыты настежь…
У стола сидели две девочки, и на столе перед ними стоял патефон.
Считая, что моральная поддержка — дело уж не такое спешное, Таня и Вера решили сперва поглядеть на лыжный кросс, а потом уж забежать домой за патефоном и поддержать больного Яковлева. Но, войдя в квартиру, они застали только метавшуюся по комнате мать. Больного не было — он исчез. Должно быть, не выдержав одинокого лежания в кровати, мальчик оделся и удрал.
Девочки чувствовали себя глубоко виноватыми. Может быть, если бы они пришли во-время, этого бы не случилось.
Они видели, что мать Яковлева в отчаянии еле удерживает слезы.
— Нет, вы правда не знаете, куда он ушел? — спрашивала она у них.
— Честное пионерское, не знаем, — отвечали девочки и в смущении переглядывались друг с другом: оставаться было неловко, а уйти — бессердечно.
Уже целый час они сидели тут, не зная, на что решиться.
Яковлева то входила, то выходила из комнаты, оставляя их одних. Она звонила кому-то по телефону, подходила к двери на лестницу и, приоткрыв ее, подолгу стояла на пороге. Потом, тяжело вздыхая, возвращалась в комнату и, недоверчиво взглянув на них, в сотый раз спрашивала:
— Нет, вы правда не знаете, где он? — и снова выходила.
Девочки только искоса поглядывали друг на дружку и покусывали губы.
И вот наконец громко и отчаянно зазвенел звонок. Дверь отворилась. В комнату, тяжело дыша, вошла мать, а за нею вбежал мальчик — очевидно, тот самый… (Ну конечно, тот — Таня узнала его.) Щеки у Дани горели. Он сбросил на стул пальто и шапку, а сам, не замечая девочек, кинулся к матери.
— Мама, мамочка! — кричал он, словно она была глухая. — Ты испугалась… Но правда же я нечаянно. Я, понимаешь, никак не мог… Я, понимаешь, хотел уехать в Парголово, но не было денег… и потом я…
Он протянул к ней обе руки и обнял ее за плечи.
Девочки стояли возле стола, растерянные и удивленные. Если бы с ними была Лида, она бы, может быть, и догадалась, что теперь надо делать. Но Лиды не было, и они понимали только одно: надо как-нибудь поделикатнее и поскорее уйти.
— Мамочка, ну вот ты сердишься, — вдруг сказал мальчик, — а я… честное слово…