С шаром и змеем бывает так: летит, летит, вырвавшись на волю, пока его не затянет труба. Иногда беглецу везет — ни одна труба не проглотит его, и он поднимается все вверх, в самое небо, и до тех пор маячит в синеве, пока не превратится в точку, а потом и точка исчезнет…
…Это было давно. Он ясно помнит, как они шли с мамой по улице и он тоже держал в руке шар. И вдруг шар вырвался и улетел. Ему, Саше, было тогда лет пять. Он сказал:
«Мама!..» — и понял, что нужно зареветь. И заревел.
«Ну, ну, — сказала мама, — ты только, пожалуйста, не огорчайся. Я куплю другой шар. Вдвое больше этого».
Но он не хотел большого шара. Ему нужен был этот, маленький, который улетел. Он стоял и смотрел на то, как, покачиваясь на ветру, плывет под облаком шар, и орал на всю улицу.
«Перестань!» — сказала мама.
Он всхлипнул и залился беззвучными слезами и все смотрел на шар сквозь радугу слез. За ним волочилась ниточка. Потом его втянула труба.
«Не беспокойся, — сказала мама. — Он пройдет сквозь трубу и вылетит куда-нибудь на кухню. Там его вымоют, и он опять будет как новенький».
Мама была хитрая. Она знала, конечно, что шар лопнет в трубе, но решила скрыть от него это несчастье.
Они долго стояли на углу, взявшись за руки, и смотрели вслед шару.
Потом ему стало скучно стоять, и он потерся шапкой о мамино пальто. Была весна, но не такая, как здесь, а такая, как бывает на юге.
Они с мамой стали бегать по бульвару. Они бежали навстречу друг дружке. Он широко растопыривал руки и отбегал от нее. Потом он мчался навстречу ей. Он бежал ей навстречу все быстрей и быстрей… Добегал и утыкался лицом в ее пальто. Ее раскинутые руки смыкались на его затылке.
На углу бульвара стоял памятник дюку де Ришелье.
«Куда ты дел мою сумочку, или перчатку, или книгу?» — говорила часто мама.
Он отвечал, что не брал и не видел.
«Так кто же брал? — говорила она не задумываясь. — Дюк, что ли, Ришелье?»
Она вообще любила-таки поминать этого дюка. Он бил всегда виноват…
Саша сидел, задумавшись, у окна библиотеки. Его воспоминания разматывались потихоньку, как упавший на пол клубок. Стоило только ему покатиться и он перестал быть мягким шариком и превратился в длинную, петлистую нитку.
…Вот мама будит его и говорит, что пора вставать. Сперва он не хочет вставать, но потом догадывается, что они, наверно, пойдут сейчас на Пересыпь, и сам торопит ее.
И вправду они идут на Пересыпь.
Мама несет в одной руке кошелку, а на другой руке у нее бублики, которые она купила по дороге.
Вот и море. Они раздеваются. «Мама, скорей!» Она бежит рядом, шлепая маленькими босыми ножками по мосткам.
Впереди прямо из моря торчат балки — мелкое море отгорожено от большого, глубокого вбитыми в грунт балками, как высоким забором. Но там есть щель. Они с мамой пролезают в щель. Он нисколько не боится моря, только холодно. «Окунайся! — говорит мама. — Возьми и окунись — раз, два, три!» И мама окунается — раз, два, три! Лицо у нее отчаянное, когда она первый раз окунается. У нее поднимаются брови — раз, два, три!
Потом она плывет, оборачиваясь через плечо. Брови у нее все еще приподняты, волосы на шее сильно намокли. Когда волосы подсохнут, они завьются мелкими колечками, она станет лихой, как бес. От соленой воды вся голова у нее станет туго завитой. «Плыви! — говорит мама. — Ну что ж ты?» И она останавливается в воде, растопырив руки. Он подпрыгивает, но не долетает до ее рук, плюхается в воду, и взлетают, отразив солнце, красные, синие и прозрачные брызги.
«Крендель ты, вот ты кто после этого!» — ни с того ни с сего говорит мама.
Он ныряет. Он плывет, крутя под водой руками. Сквозь прозрачную воду видно дно, поросшее какими-то коричневыми тонкими травинками. Оно скользкое. Вот проплывает косячок рыб, серебряных и быстрых. Рыбки маленькие-маленькие. Он протягивает к ним под водой руку, быстро сжимает пальцы, потом осторожно разжимает их… В руке только вода, рыб нет.
«Вылезай», — говорит мама.
И вот они опять на мостках. Теперь на теплом сухом дереве остаются их мокрые следы. Интересно смотреть, как четко отпечатывается на балке нога. Сперва виден отпечаток пятки и пальцев, потом след просыхает, и остается длинноватое пятнышко, но все ж таки видно, что это след ноги…
До чего же хороши утра, когда кожа такая прохладно-свежая после купанья и соленая, если лизнуть языком! Даже виден на коже отблеск соли.
Почему человек в воде такой легкий? Почему так хороши утра, когда человек рядом с мамой?.. На ней такое красивое платье, и волосы совсем уже просохли и завились барашковой шапкой.