Все на нее смотрели, и он тоже смотрел, потому что она была самая красивая, самая хорошая и на руку у нее были надеты бублики с маком.
…А позже, летом, они жили с мамой на даче в Люстдорфе. Жарились на солнце, собирали ракушки, строили из песка крепости и прокладывали туннели, а по вечерам сидели вдвоем на террасе и ждали папу…
За стеклами, за открытой дверью, во всех углах и закоулках, он помнит, было уже совсем темно, и только на столе лежал маленький желтый круг от керосиновой лампы. На ее узкое стеклышко налетали мошки и бабочки.
Иногда по вечерам они с мамой сидели в гамаке, оба босые, тихонько покачивались и смотрели вверх. Небо было высокое, все в звездах. Оно на юге темное, теплое, как будто байковое, и вниз от него бежит тепло. А вот сады там не такие, как здесь, на севере, а хуже: два-три тощих дерева, и трава очень быстро выгорает. Но зато все звенит и стрекочет в ночной тишине, да так звонко, что кажется, будто это желтая жесткая трава ожила и поет.
Они с мамой ловили кузнечиков. В руках кузнечики отчего-то не хотели стрекотать, а светляки — ничего, блестели и в руке. Он собирал их для мамы и приносил на ладони. Она засовывала их в свои кудрявые волосы. Светляки горели из-под завитков маминых волос, как зеленые звезды. А из вишен она делала себе серьги.
…Отца он помнил плохо. Отец работал в райкоме и часто куда-то уезжал. Весной говорили, что он уехал на посевную, осенью — на уборочную, зимой — на лесозаготовки. Мама всегда ждала папу, и поэтому он тоже ждал папу.
На фронте отец был комиссаром дивизии и погиб в самый первый год войны «смертью героя». Так и было написано в письме, которое они с мамой получили с фронта: «Погиб смертью героя».
Но он плохо помнит отца. Почему? Должно быть, потому, что отец был такой большой, а он такой маленький. Наверно, поэтому они еще не успели научиться понимать друг друга. А мама… мама была всегда как будто такая же, как он, — большая (ведь она все-таки была мамой) и в то же время маленькая. Он тоже был и большим и маленьким. Большой — для себя (каждый человек для себя большой) и маленький — для всех других.
Все в нем было для нее интересно и важно. То, что он поцарапал руку (ей было больно от его царапины), то, что он видел во сне огромного человека (ей было страшно его страхом). Когда ему не спалось, она подходила, клала руку ему на щеку, и сразу становилось хорошо — ни от чего, а так просто, оттого что она была рядом.
Один раз он пришел к ней в гости на завод.
У мамы на заводе пахло машинным маслом, все там стучало и билось. Мелькали ремни. На станки, на вращающиеся фрезы стекала белая густая жидкость, похожая на молоко. Мама провела его к себе, в застекленную будочку, где на столе лежала крошечная линейка, и быстро размотала на нем шарф.
Он тихо стоял в маминой будочке и смотрел на маму через стекло. Она ходила по узкому проходу между станками озабоченная, важная и кудрявая, не особенно похожая на маму. И все-таки она была мамой. Он запомнил ее и такой…
Мама много кое-чего могла и умела: она умела чинить электрические утюги и чайники, собирать радиоприемники, могла даже сама поставить на крыше антенну.
Однажды, когда у них испортилось радио, она взяла с собой на крышу чинить антенну и его, Сашу.
Он боялся свалиться, и она крепко-крепко держала его за поясок куртки (видно, тоже боялась, что он свалится).
Он говорил:
«Мамочка, давай скорей спустимся на чердак. Там не так высоко».
А она хмурила брови и отвечала:
«Стыдно, Саша. Человек должен быть храбрым».
А потом все кончилось. Пришла война. Папа уехал. И они с мамой каждый день открывали почтовый ящик и смотрели, нет ли писем, пока не получили то письмо…
После этого они уже не ждали никаких писем. Они все время были вместе и даже спали в одной постели. Ночью мама тихонько гладила его по лицу, задевая щеку камешком колечка.
Утром она говорила:
«Ешь скорее простоквашу. Ешь сам, я не хочу».
Она наливала ему молоко, а себе чай. Ему так было жалко ее, и он не хотел один пить молоко.
Потом стало еще хуже. Они прятались от фашистов. Может быть, это было бы даже весело — прятаться, если б только мамино лицо не стало таким худым и серым.
Она жила на чужом чердаке, а он внизу, в чужой детской. Там было много детей, и все они кричали и галдели и не хотели во-время ложиться спать.
А он совсем притих — ведь они были в чужом доме.
Толстая профессорша, у которой они с мамой прятались, говорила: «Не обижайте Сашеньку, он тихий!» И никто его не обижал, но ему было страшно, потому что мамы не было рядом с ним.