Яковлев-отец вскочил с кровати, зажег свет и, сердитый, еще не вполне проснувшийся, изумленно уставился на часы.
Часы умирали… Казалось, вот-вот колокольчик звякнет в последний раз — и все стихнет. Но нет, в них еще теплился слабый огонек жизни. Они готовили семейству Яковлевых последний сюрприз: резные воротца раскрылись, кукушка выпорхнула из своего деревянного домика и прокуковала множество раз подряд, предсказывая кому-то беспримерное долголетие.
Это и было лебединой, вернее — кукушкиной песней Даниных часов. Они замолкли навсегда. Остановилось тихое биение старого механического сердца.
— Чорт подери! — сказал отец, укладываясь обратно в кровать.
— Никакого покоя! — сонно проворчала мать.
И только Яковлев-младший не спал: он жалел свои часы и боялся спать. Сон сморил его лишь тогда, когда за окном забрезжил рассвет.
— Даня, Даня, вставай, — услышал мальчик над самым ухом шопот матери.
Было уже двадцать минут восьмого.
— Я жалела тебя будить, — оправдывалась она, — ты не спал всю ночь. Я слышала, как ты ворочался и кряхтел из-за этого проклятого будильника…
В этот день, возвратившись из школы, Даня не стал готовить уроки. Бездеятельный и мрачный, он дожидался отца. И вот отец пришел. Ничего не подозревая, неторопливо снял пальто и повесил его за шкаф на специально отведенный для этого крючок.
— Папа, — не выдержав, сказал сын, не в силах дождаться, пока отец поест, — папа, я решил поговорить с тобой как с коммунистом!
Глаза отца остановились на лице мальчика, в них промелькнул какой-то веселый огонек, в то время как рот сохранял глубоко серьезное выражение.
— Слушаю, — сказал он.
— Папа, — продолжал сын, — если ты вникнешь, то мое ученье — это то же самое, что твой производственный план. (Он долго готовил это роскошное предисловие, но дальше ничего не было придумано, и он заговорил попросту.) Папа! Мне нужен будильник. Понимаешь, если я утром не повторяю, я не уверен в себе. Мне кажется, что я за ночь все уже перезабыл…
— Что ж тебе, вечера не хватает, сынок?
— Хватает, но лучше, если утром повторить на свежую голову. Только пока я опять накоплю на новый будильник…
— Можешь дней десять потерпеть? — спросил отец. — А?
— Не могу.
Отец слегка улыбнулся.
— Положись на меня, сынок, как на самый что ни на есть хороший будильник, — сказал он. — Доверишься отцу? Отец не подведет, будь спокоен. Я тебя стану будить ровно в шесть, лучше всякого будильника. Ну, а на той неделе я сам, пожалуй, займусь этим вопросом… Мать, подавай-ка супчику. Видишь ли, Даниил, будильник будильнику рознь. Будильник — штука тонкая… Мать — сольцы!
— Этот был очень хороший, — ответил Даня, с сожалением поглядывая на кукушку. — Хорошо, что птица, что дом и все такое, ты просто не понимаешь… Из-за них я один раз даже получил четыре по устному счету.
— Сынок, — сказал отец, — надо все-таки мыслить диалектически. Какая связь между устным счетом и часами?..
— А что старые — это ничего, — не слушая и глядя на часы, продолжал сын. — Как будто часы виноваты, что они старые! Никто не виноват, что старый…
— Это, положим, верно, — согласился отец, задумчиво хлебая горячий суп с клецками. — Вещица изящная. Видно, конечно, что мастер был первоклассный. Душу вложил. Я ничего не говорю.
И, встав, он снял со стены кукушкин домик. Повертел в руках, вынул из буфетного ящика вчерашнюю газету и, тщательно завернув, положил часы в свой потертый, видавший виды портфель.
— Папа, что ты собираешься с ними делать?
— Выбросить на помойку, — коротко сказал отец.
Сын поглядел в его насмешливо улыбающиеся глаза, потом на пустой гвоздик в простенке между окнами…
В этот вечер Даня занимался так поздно, что уснул над учебником, уронив на руки голову.
— Как он много стал заниматься! — сказала мать вздыхая. — До поздней ночи. Все не как у людей. И не отдохнет даже никогда. Ну вот хоть в воскресенье утром погулял бы, сходил бы на дневной сеанс в кино — так нет, опять за книжки…
— Ничего, ничего, пусть работает, — посмеиваясь, сказал отец. — Сил много, голова хорошая. Справится.
— Да, но разве это правильно — доводить себя до того, чтобы засыпать над учебниками?
— А что же? Иной раз и это не вредно, — философски ответил отец. — Ему надо наверстывать… А ну, сын! Пора и постель.
Сын проснулся. Поеживаясь и ворча, поплелся к оттоманке и начал укладываться.