Каждое воскресенье утром Даня разрешал себе снять с полки одну из книжек, ставших для него запретными на целую неделю. Нет, не то чтобы он надеялся в одиночку продвинуться вперед, но очень уж не хотелось ему забывать то, что он узнал, работая в кружке.
Робко, любовно, даже как-то виновато перелистывали пальцы знакомые страницы… Ох, как недоставало ему вечерних занятий в большой комнате с окнами на Невскую набережную, музея, Кима, Елены Серафимовны!
Отец отворачивался. Ему было жаль мальчика.
— Ну, а как это самое… с физкультурой? — спросил он однажды утром. — Гири ты уже забросил, сынок?
— Не до гирь! — мрачно ответил Даня, невольно подражая матери.
Отец достал гантели и гири из-под шкафа и, широко распахнув на мороз форточку, начал приседать и подпрыгивать, к ужасу и удивлению жены.
Сын глядел на него, сдвинув брови.
— Эх, хорошо! — кряхтел отец.
— Простудишься, Антон, — тихо сказала мать.
Он не слышал. Он бегал вокруг стола, прижав локти к бокам.
Потом, умывшись в ванне, он долго растирал грудь и шею махровым полотенцем на глазах у жены и сына. Отец фыркал, мотал головой, покрякивал. Его лицо выражало здоровое удовольствие.
На следующее утро, разбуженный ровно в шесть часов, сын заметил, что отец опять берется за гири. Яковлев-младший не выдержал. Он выскочил из-под одеяла и стал командовать:
— Папа, ну ты же не так, честное слово! Надо следить за дыханием…
Они трудились минут двадцать около открытой форточки и до того остудили комнату, что мать закуталась в платок. Прикрывши дверь (чтобы не было стыдно перед соседями), она глядела, прижавшись спиной к двери, как ее семейство бегает вокруг обеденного стола.
— Вдох-выдох! — командовал сын.
Отец подчинялся безоговорочно.
— Эх, хорошо, зарядочка… зарядочка… — покрякивал отец.
— Тебе зарядочка, — сурово отвечал сын, — а у меня весной соревнования. Я еще три раза в педелю отдельно в школе нажариваю с вожатой.
— Эх, хорошо! — не вникая в тяжелое положение своего единственного ребенка, говорил отец.
— Все хорошо, что в меру, — подводила итог мать. — А у вас — и у того и у другого — меры нет.
Отец будил сына ровнешенько в шесть часов. Прошел месяц — обошлось без будильника.
Казалось, все забыли о кукушке. Жизнь семьи шла привычным, размеренным ходом. Даня до поздней ночи просиживал над учебниками.
— Ты бы прошелся, — с сокрушением говорила мать. — Нельзя жить без воздуха.
И сын выходил на полчаса в сквер.
Через окно она видела, как они шагают взад и вперед по аллейке между подстриженных деревьев — он и его товарищ.
Тот был всегда такой аккуратный — одет чисто, ходит степенно, — а ее сын даже не успевает отчего-то застегнуть как следует пуговицы на пальто.
И все-таки как он изменился за последнее время! Что с ним случилось? А ведь случилось что-то… Она угадывала это тем чутьем, которое ее никогда не обманывало. Но что же именно? Да, он изменился. Изменился и к ней. Это было почти незаметно. Для чужих. Но она-то видела это. Растет. Понимать больше стал. Растет…
С каждым днем отец все позднее возвращался с завода. Но как бы долго ни пришлось ему задержаться, всякий раз он неизменно заставал сына за рабочим столом. Свет лампы под матовым абажуром освещал его правую щеку. Пальцы были глубоко запущены в волосы (как известно, это помогает лучше усваивать предмет).
— Здравствуй, сынку!
— Здравствуй, батько!
(Они недавно вместе читали «Тараса Бульбу».)
Вечер. Прекрасная тишина наступает в комнате с приходом вечера. Сын занимается. Отец не отстает. Они сидят в разных углах — каждый за своим столом. Сын — подле лампы с новым зеленовато-белым абажуром, отец — под старой лампой с абажуром розовым. Между его темными пальцами пляшет остро отточенный карандаш.
Дело в том, что с некоторых пор Яковлев-старший стал преподавать «новейшие методы инструментального дела» — на курсах по повышению квалификации.
Читал он раз в неделю, но к своим полутора часам готовился в высшей степени добросовестно.
— Понимаешь, мать, — говорил он шопотом жене, — инженеры инженерами, а когда доходит дело до разметки — так нет, пусть читает Яковлев… Понимаешь, мать?
— Еще бы! — отвечала она уверенно. — Где ж им еще найти такого инструментальщика!
— Не говори, не говори, мать… Вспомни-ка дело со сверлами. Без инженера я все-таки сладить не мог. Нет базы. Не тяну, мать…
— Оставь! — отвечала она. — Не тянешь! Уж лучше скажи мне, кто изобрел — ты или инженер?