А время идет. Еще два часа, еще час до конца занятий — и наступит праздник.
Засунув поглубже в портфель табель со всеми тройками, Даня оперся о подоконник и уставился в окно, стараясь не видеть, что делается у него за спиной в классе. А там шла веселая предпраздничная суета.
— Ребята, кто хочет в Театр имени Кирова? Кто Русский музей? Говорите, ребята! — спрашивал Петровский, обходя всех с записной книжкой в руках.
Ребята толпятся около него, толкают в спину, галдят.
— Меня запиши, Сашка! Меня смотри не забудь, Сашка!
«Можете не беспокоиться, не забудет! — с горечью думал Даня. — Запишет аккуратнейшим образом в аккуратненькую записную книжечку — и дело в шляпе, получайте билетик!»
Сам не зная почему, все свои огорчения, обиды, всю душевную неустроенность и недовольство собой Даня поставил на счет Саше. Ему казалось, что если бы Саша иначе вел себя на сборе, если бы он что-то такое сказал, объяснил, все ребята поняли бы… Что поняли бы? Ну, одним словом, все, и дело пошло бы по-другому.
Уж кто-кто, а Сашка-то наверняка знает, что он, Даня, вовсе не такой, как они тогда говорили… Мог сказать… Да где ему! Как заладил одно: «я виноват, он виноват, он виноват, я виноват — так на этом и кончил. Вот и вышло!..
Кто-то хлопнул Даню по плечу:
— Данила, на «Руслана и Людмилу» пойдешь?
Даня разом повернулся к Саше, стиснув зубы и прищурив глаза:
— Послушай, Петровский, поди-ка сюда на минутку!
Саша с готовностью захлопнул свою записную книжку:
— Валяй.
— Нет, не здесь. Здесь я не буду.
— А где?
— Могу и нигде. Если тебе не важно — пожалуйста!
— Данька, чего ты дуришь?
— Ну хорошо, хорошо… Ровно в пять на катке. Идет?
— В пять? — Саша на мгновение замялся. — Как раз в пять я занят. Мы условились с Джигучевым идти за билетами… Нет, постой, погоди! Я постараюсь освободиться.
И, сбегав в пионерскую комнату, Саша, красный, запыхавшийся от спешки, вернулся к Дане:
— Все в порядке, я предупредил Костю. Завтра пойдем. Значит, ровно в пять у входа на каток.
— В пять ноль-ноль у входа на каток, — нарочито сухо повторил Даня и стал спускаться с лестницы.
— Данька, куда ты? Минут через десять я тоже освобожусь.
— Нет, не могу. Я занят.
Но на самом деле времени у него было много, хоть отбавляй. Нести домой табель, разукрашенный тройками, не хотелось, и Даня решительно не знал, куда девать время до пяти часов, до встречи с Сашей на катке. И что его угораздило назначить эту встречу так поздно!..
Он шел, угрюмо глядя себе под ноги, и даже вздрогнул, когда кто-то окликнул его.
— Яковлев, ты сейчас свободен?
Это была Зоя Николаевна. В руках она держала большую еловую ветку, всю украшенную шишками.
— Понимаешь, — сказала она, неизвестно почему отводя в сторону глаза, — заболела корью сестренка вашего Иванова, а мать в отъезде. Так вот, надо вместе с Владимиром сходить в больницу — отнести девчушке елочку от вашего отряда. Ясно? Я тебя целый час разыскиваю. Ты это лучше всякого другого сделаешь, я уж знаю.
И, сунув Дане в руки колючую ветку, кудрявую, упругую, похожую на маленькое деревце, она быстро зашагала по коридору.
Володьки Иванова не было ни наверху, в классе, ни внизу, в раздевалке. Однако пальто его еще висело на вешалке.
«В коридоре он, что ли, застрял?» — подумал Даня и побежал вверх по лестнице, чтобы обследовать коридор.
Но ему не пришлось подниматься выше второго этажа. Здесь, на площадке, поглаживая ладонью перила лестницы, стоял Володька, а рядом с ним — Александр Львович. Они о чем-то беседовали. Даня остановился и прислушался.
— Ну? — сказал Александр Львович и, протянув вперед руку, положил ее на Володькин затылок.
Даня из деликатности слегка отвернулся в сторону и, наклонившись над лестничными перилами, стал внимательно разглядывать, что делается внизу, в раздевалке.
— Едешь? — спросил Александр Львович.
— Еду, — ответил Иванов.
По опущенной голове, по тому, как он нахмурился, было видно, что Володька смущен и обрадован тем, что Александр Львович остановил его и расспрашивает. «Вон как! — подумал Даня. — А я и не знал, что он так любит нашего Александра».