— Адом! — Ванесса подошла к столу и смахнула блюдце с жжёной бумагой на пол.
Блюдце с грохотом разбилось. Адом перевёл уставшие безэмоциональные глаза на взбешённую внучку.
— Это ты сделал?
— Сделал что?
— Не уклоняйся, это подстроить мог только ты. Только тебе Шакал поведал все подробности того, как умерла Эльвира.
— Ты о смерти констеблей и инспектора? — Адом говорил об этом так рутинно, будто это происходило каждый день. — Да, дёрнул за нужные верёвочки.
— Но, почему?! Ты готовил меня, я столько сил вложила, чтобы отомстить за маму, а ты украл у меня месть.
— Они убили у тебя маму, у меня они убили дочь. Я имею такие же права на месть, как и ты.
— Но, почему ты не сделал это своими руками? Почему ты не позволил это сделать мне? Ты трус!
— Своими руками? Зачем, если есть профессионалы, они всё сделают лучше. А позволить это сделать тебе, Ванесса, внучка, я не хотел. Не хотел, чтобы ты стала монстром.
— Я, — в горле Ванессы встал ком, — я не понимаю. Такая мучительная, долгая подготовка — и всё впустую.
— Я не готовил тебя к мести, я готовил тебя к новой жизни. — Адом достал из письменного стола кристалл. — Вот, это запись пытки Хариса. Можешь смотреть сколько влезет.
— Я не понимаю тебя, дед, — глаза Ванессы повлажнели, усилием воли она сдерживала слёзы.
От кого угодно она ожидала такого предательства, но только не от единственного оставшегося человека, которому она всецело доверяла. Этот год она жила лишь одной мечтой. Она мечтала, что когда-нибудь доберётся до убийц матери, по одному она будет их убивать. И вишенкой на торте будет Харис. Она фантазировала, как он будет умирать у неё на руках, а она будет в этот момент смотреть ему в глаза. Наблюдать, как они мутнеют и из них уходит жизнь. А сейчас из неё просто выдернули стержень. У неё больше нет мечты, и единственный человек, которому она верила, её предал. Он предал её, все в этом мире предают, никому нельзя доверять, ей больше никому нельзя доверять.
— Я ухожу, Адом, ухожу навсегда.
— Прощай, только тут с тобой кое-кто хочет поговорить.
— Кто?
— Иди да посмотри.
Ванесса ушла, громко хлопнув дверью напоследок, а Адом смотрел ей вслед. Он тоже теперь остался один. Он посмотрел на кристалл с отвратительными кадрами. Он так и не смог досмотреть всю информацию на нём, даже до половины не досмотрел. Тошнотворные кадры пытки, вызывающие желудочные спазмы у врача. Всё его естество бунтовало против пыток, всю свою жизнь он посвятил лечению людей и не жалел об этом.
«И всё-таки она права, я трус», — подумал Адом.
— Ты поймёшь меня, Ванесса, поймёшь, когда у тебя будут свои дети и внуки, — Адом говорил с пустотой. Пусть хоть пустота выслушает то, что не стала бы слушать внучка, — надеюсь, ты хотя бы постараешься начать жить сначала, и всё у тебя будет хорошо.
Адом снова сел в своё кресло. Посмотрел на не догоревший клочок бумаги. Это был маленький семейный портрет. Он молодой и здоровый — тогда он ещё не был врачом, его молодая жена — тогда ещё она не слегла от неизвестной странной болезни, которая не поддавалась даже магическому лечению, и их маленькая дочь Эльвира, весёлая и озорная девчонка, не знавшая горя. Огонь сжёг и жену, и дочку, оставив на портрете его одного, тогда ещё счастливого и улыбающегося. Тогда ещё.
— Один, — сказал Адом, — остался совсем один.
Глава 94 ок
На выходе из особняка её встретил Шон. Ванесса инстинктивно чуть не засадила ему нож в живот, когда он заграбастал её в объятья и закружил.
— Ты жива! Ты жива! Ты жива! — радовался он.
Они переместились в беседку, находящуюся во дворе особняка. Там Шон обнимал Ванессу за плечи и говорил всякую милую чушь.
— Тогда, год назад, я похоронил тебя, я думал, что никогда тебя больше не увижу. И это всё заставило меня…
Ванесса почти не слушала его, она прислушивалась к своим собственным ощущениям. Что она чувствует к Шону? Да, пожалуй, ничего. Ей даже как-то неудобно от его руки, лежащей у неё на плечах. Спасибо, что на талию не положил, это было бы ещё неудобней. Его лицо… Он серьёзно повзрослел за этот год. Ушла куда-то юношеская бесшабашность. Ей на смену пришла мужская серьёзность. И причёску сменил: раньше у него были длинные патлы, сейчас — короткая причёска торговца с бритыми висками. На отдыхе торговцы так ходят, потому что в пути волосы у них вырастают до неприличия, а таскать с собой личного парикмахера не каждый может себе позволить. Его лицо казалось ей таким далёким, будто из другой жизни, или не было её этой жизни, а был сон длиною в жизнь.