— За едой.
Я продолжаю двигаться, и Риггс идет в ногу со мной, полностью одетый в свою униформу.
— О, фантастика, потому что я чертовски голоден. — Он потирает руки, не подозревая, что я остановился. Поворачиваясь ко мне лицом, он спрашивает: — Что ты делаешь, чувак?
— Помимо того, что я собирался идти один?
— Что сбило твои трусики в более тугой узел, чем обычно? — Он глупо надувает губы. — Алексис не тушится или что-то в этом роде?
Что, черт возьми, за одержимость этой девушкой?
Ее киска в лучшем случае посредственная.
— Меньше беспокоиться о социальной жизни моего члена и больше беспокоиться о том, когда у твоего она начнется. — Я тащусь вперед, а он остается сзади, зная, что лучше не подталкивать меня слишком далеко.
— Холодно, Крэй-Крэй, это дерьмо было холодным, — говорит он позади меня, добавляя: — По крайней мере, принеси мне бублик. Ты знаешь, как я это принимаю. Слегка подрумяненный. Именно так я люблю своих женщин.
Я закатываю глаза.
— Как скажешь.
Я слышу, как Риггс насвистывает, обращаясь, как я предполагаю, к девушке, которую он на самом деле никогда не попытается трахнуть, и тянусь к телефону в кармане, чтобы позвонить отцу.
К тому времени, как я добираюсь до Ворона, он уже отвечает на первый звонок.
— Сынок, — приветствует он меня. — Мне уже пора доставать таблетки?
— Очень смешно. — Я открываю дверцу машины и проскальзываю внутрь, захлопывая ее.
— Ну, когда мне звонят так рано, я открываю либо их, либо свой бумажник.
— Тебе не понадобится ни то, ни другое. Просто хотел сообщить тебе, что позже я не смогу приехать в офис.
— В чем причина? — Он ждет.
У меня ее нет, но я всегда думаю на ногах.
— Они хотят, чтобы мы помогли подготовить вывески и прочее дерьмо к началу нового года.
— Ты? Помочь? — Он произносит эти слова так, как будто идея — иностранная концепция.
Наверное, потому, что это так.
— Да, ты меня знаешь. Всегда был гуманитарием.
Взрывной рев двигателя оживает, когда я поворачиваю ключ в замке зажигания, вместе с моим Bluetooth через динамики, когда я трогаюсь с места.
— Завтра, Крейтон. Никаких оправданий.
Никаких обещаний.
— Громко и четко.
После того, как мой отец начинает свою обычную болтовню об ответственности и необходимости работать над моими навыками межличностного общения, и о том, что работа на него летом — лучший способ сделать это, я притворяюсь, что у меня еще один звонок, и вешаю трубку.
Единственная причина, по которой я иногда работаю на своего отца, — это то, как сильно я его уважаю. И единственная причина, по которой я считаю своим долгом иногда появляться здесь, — это потому, что он единственный человек в моей жизни, который заслужил упомянутое уважение.
Сидя в обычном городском потоке, я прибавляю громкость на — ‘Till I Collapse” Эминема и сжимаю пальцами руль. Ритм отражается от окон, когда я качаю головой в такт, бормоча слова песни, пока жду, когда сменится освещение.
Сегодня жарко, и даже при включенном кондиционере я все еще чувствую, как влажность душит машину снаружи.
Улицы забиты людьми — как обычно для утреннего часа пик — и я не буду лгать и говорить, что не сомневаюсь в своем решении проехать через это дерьмо только ради сэндвича.
Но это, блядь, лучшие сэндвичи, и они всегда стоят штрафа за парковку, который я в итоге получаю.
Альфи, продавец арахиса, устанавливает свой киоск на углу, напоминая мне захватить сумку на обратном пути.
Я собираюсь прибавить скорость, когда мое внимание привлекает вид длинных белых волос.
И моя способность втягивать воздух испаряется.
Невидимая петля затягивается, когда я вглядываюсь в черты ее лица: вздернутый нос, высокие скулы и слащавая улыбка, от которой у меня сводит живот от отвращения.
Я ненавижу эти гребаные улыбки.
Они напоминают мне ее.
Старшая женщина, с которой она идет, выглядит достаточно похожей, чтобы предположить, что это ее мать, за исключением того, что волосы у нее на голове более золотистые, и близко не похожие на призрачно-белые.
Та же призрачная белизна, которая преследовала меня годами.
И возвращается с удвоенной силой прямо сейчас, когда я прогоняю образ презрительных голубых глаз.
Звук клаксона, сигналящего сзади, заставляет меня выпрыгнуть из собственной кожи, и моя реакция интуитивна, когда я нажимаю ногой на газ, не понимая, что такси замедляет ход и останавливается передо мной, пока не становится слишком поздно. Я нажимаю ногой на тормоза прямо перед тем, как раздается громкий металлический треск, и мое тело бросает вперед.
Чертыхаясь, я перевожу передачу на стоянку, зная наверняка, что передняя часть моей машины будет повреждена.
Сукин сын.
Что, черт возьми, на меня нашло?
Костяшки моих пальцев на руле побелели, когда я поворачиваю голову в сторону девушки, только чтобы обнаружить, что ее внимание сосредоточено на этом. На ее лице читается беспокойство, и у ее губ образуется легкая надутая губка, как будто она раздумывает, подойти или нет и посмотреть, все ли со мной в порядке.
Я позабочусь о том, чтобы она пожалела об этом, если сделает.
Гнев клокочет глубоко внутри меня не потому, что старик кричит на меня непристойности перед моей машиной, а потому, что я чувствую себя разбитым при виде нее: такая невинная, как будто это не ее вина, что я только что помял свою машину.
Такая благородная, как будто она не просто отравила мой разум воспоминаниями, которые, как я думал, были забыты.
Эта девочка, должно быть, действительно любопытная и к тому же глупая, потому что она делает шаг ко мне прямо перед тем, как старшая хватает ее за руку, говоря что-то, чтобы заставить ее остановиться.
Наверное, говорит ей, чтобы она не лезла не в свое гребаное дело.