Реальность наступает, когда она на грани оргазма, поэтому, вопреки ее требованиям, я вытаскиваю ствол из ее влагалища, крепко держа пистолет, когда заменяю его своим членом.
Я поднимаю Ребекку свободной рукой, снова прижимая ее к своей груди, и начинаю трахать ее.
Мои толчки порочны, но намного менее смертоносны. Что позволяет мне потеряться в ней еще больше. Я вытягиваю шею Ребекки, чтобы крепко поцеловать ее, проглатывая каждый ее крик грубой силой.
Секундой позже она распадается на части по всему моему члену.
Я следую за ней, кряхтя и дергаясь, когда я глубоко вхожу в нее, проливая каждую каплю спермы, пока она не заполняется по самую рукоятку.
К тому времени, как я отступаю, у нас обоих вздымается грудь, и Ребекке едва удается натянуть штаны, прежде чем упасть на капот моей машины.
Я, с другой стороны, даю члену высохнуть на воздухе и в полной мере пользуюсь лакомством, которое она оставила на моем пистолете. Облизывая линию вверх по стволу, Ребекка с удовольствием наблюдает за происходящим.
— Мы серьезно облажались.
Ложь не обнаружена.
— Немного.
Громкое «ха» срывается с ее губ, когда она стучит по капоту моей машины.
— Возьми это, Ворон.
Она чертовски смешна.
— Ты серьезно хвастаешься?
Ребекка дует на ногти.
— В твоей жизни есть место только для одной женщины, Шоу, и она призрак, а не птица.
37
БЕКС
После того, как мы оправились от сексуального разврата Крейтон-Бекс, мы решили прокатиться на Вороне, поскольку погода позволяла. Итак, после короткой остановки у киоска с арахисом, где Крейтон купил нам обоим закуски и кофе, мы припарковались у пирсов, чтобы посмотреть на проплывающую мимо нас реку.
Были здесь с тех пор... Проводили время с невинными взглядами, беседой, даже противоречили невинности во взглядах с горячими поцелуями.
На чем мне пришлось нажать на тормоза, пока все не зашло слишком далеко.
Безусловно, я имею в виду трахаться на скамейке рядом с какой-нибудь пожилой парой.
Откручивая крышку моего флакончика с таблетками, Крейтон наблюдает, как я кладу таблетку в рот.
Сейчас около 6 часов вечера, и, как почти всегда, мне нравится принимать лекарства вовремя.
Его пальцы танцуют по спинке моего подголовника.
— Итак, скажи мне…что произойдет, если ты перестанешь принимать свои волшебные таблетки? Ты будешь кружиться по комнате, как Джим Керри в ”Маске" или в какой-нибудь другой хрени?
Я закатываю глаза.
— Ты такая задница, ты знаешь это?
— Кто-нибудь, остановите меня... — шепчет он голосом Стэнли Ипкисса, и это заставляет меня хихикать, вспоминая все те разы, когда я смотрела фильм с папой.
Я шлепаю Крейтона по руке, когда он прижимает ладони к лицу, притворяясь, что они его затягивают, и я не могу отрицать, что мне нравится эта его игривая сторона.
Он поворачивается ко мне всем телом, снова серьезный, поэтому я возвращаюсь к его вопросу.
— Я не буду кружиться, но мой разум будет находиться в состоянии постоянной перегрузки — мои чувства слишком обострены, чтобы быть в состоянии сосредоточиться, принимать правильные решения, даже запоминать вещи. На самом деле это довольно болезненно, несмотря на то, что другие могут чувствовать по поводу невидимых расстройств.
Он молчит, проводя пальцем по моей руке, когда я продолжаю: — Я имею в виду, когда я была ребенком, да. Я была настолько взвинчена, что не могла усидеть на своем месте больше десяти секунд, не ерзая и не вскакивая с него. Я не могла угнаться за своими сверстниками и вела себя ужасно. Вот почему меня удерживали в первом классе.
— Хотел бы я, чтобы именно поэтому меня сдерживали, — говорит он довольно холодно.
— Почему ты был там?
Его губа подергивается, рука все еще исследует.
— Моя мать родила меня в нашей темной квартире. Ни врачей, ни свидетельства о рождении, ничего. Во всех смыслах этого слова я перестал существовать. Именно этого она и хотела.
Вся моя душа разрывается из-за него.
— Это ужасно. Мне жаль.
Он переключает свое внимание на мое бедро.
— Она не разрешала мне ходить в школу, потому что говорила, что я представляю слишком большую угрозу для человечества. Что я отравлю всех детей своей темной душой.
Я бы хотела, чтобы Мириам все еще была рядом... потому что я бы убила ее сама. Кто, черт возьми, так обращается с ребенком?
— Почему она была так непреклонна в том, что ты злой?
Он снова поворачивается лицом к рулю, сжимая его так, что побелели костяшки пальцев.
— Давайте просто скажем, что кто бы ни был донором моей спермы, он чертовски хорошо подходит под мой профиль.
— Плохой отец не определяет своего сына.
— Ну, для нее это сработало.
Я хмурю брови. —
Так он, что? Обращался с ней как с дерьмом, и она выместила это на тебе?
— Можно и так выразиться, — ворчит он, не отрывая глаз от лобового стекла.
Делая глубокий вдох, я пытаюсь прочитать его несколько раз, прежде чем углубляться дальше, зная, что слишком много вопросов заставят Крейтона спрятаться за этими стенами из стальных прутьев.
— Итак, ты продукт токсичных отношений. Это больше касается ее, чем тебя.
Он смеется, но в этом нет ничего смешного.
— Ублюдок точно не остался здесь после того, как сломал орех внутри психованной сучки.
Я собираюсь спросить, является ли его комментарий риторическим, но от признания Крейтона слова застревают у меня в горле.
— Я продукт насилия, Ребекка.
У меня отвисает челюсть.
— Черт, Крейтон. Это плохо.
Его тон становится оборонительным, когда он хлопает открытой ладонью по рулю.
— Да, так и было, но это не делает это моей гребаной виной.
Я дотягиваюсь до его бедра и сжимаю его.