Несмотря на то, что шансы на то, что это действительно сработает, ничтожно малы, того факта, что она даже предполагает это, достаточно, чтобы отправить меня в ступор.
— Ты не будешь заново переживать то ужасное дерьмо, которое он сотворил с тобой в комнате, полной незнакомцев. Не для такого эгоистичного ублюдка, как я.
Ребекка сплетает руки на груди.
— Говорит самоотверженный ублюдок, готовый отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, чтобы его девушке не пришлось испытывать боль от повторения своей травмы.
Я беру калькулятор со своего стола и запускаю им через всю комнату.
— Романтизация дерьма, которое я несу, не поможет твоему делу!
— Но рассказать миру правду может! — Она берет блокнот и бросает его в том же направлении. — Так что перестань обращаться со мной как со стеклянной и позволь мне попытаться тебе помочь.
— Это, блядь, не вариант, Ребекка.
— Так что, я недостаточно хороша, чтобы говорить от твоего имени, или недостаточно хороша, чтобы провести с тобой остаток жизни?
В моей груди назревает буря, но это не от гнева. Оно наполнено быстро нарастающей болью, появляющейся в виде воды, наполняющей мои глаза до краев.
— Ты что, не понимаешь?! Это я недостаточно хорош!
— И я говорю тебе, что это так!
— Я все еще не могу в это поверить, Ребекка! Не тогда, когда я всю жизнь убеждал себя, что это не так.
Слезы непрерывно текут из ее глаз, и часть меня желает, чтобы с моими было то же самое. Чтобы я наконец-то почувствовал себя нормальным, наконец-то почувствовал себя человеком.
— Тогда останься со мной, Крейтон, — шмыгает носом Ребекка, — и я обещаю доказывать тебе каждый божий день, какой ты есть.
Я запускаю обе руки в ее волосы и целую в губы... медленно и многозначительно.
— Мне жаль, но я не могу.
— Почему? — кричит она мне в запястье.
— Потому что этот Дьявол не знает, как любить.
Ребекка подносит мою изодранную руку к своим губам.
— Он не обязан, — говорит она, целуя каждый шрам по всей длине. — Потому что я буду любить его достаточно для нас обоих.
47
БЕКС
Крейтон был взят под стражу через несколько часов после этого разговора. Полиция появилась с болтающимися наручниками, которые только и ждали момента, чтобы защелкнуться на его запястьях.
Этот арест был очень похож на первый: я была привязана к нему, кричала и рыдала, в то время как Киллиан удерживал меня со слезами на глазах.
На этот раз Крейтон не стал утруждать себя попытками бороться с копами, зная, что это бесполезно... и потому, что Мика был рядом, вбивая это в его голову, чтобы подчиниться.
Крейтон был заперт на два дня, прежде чем его выпустили под залог. Солидный. И эти дни показались мне годами, пока я ждала, когда его выпустят. Недели, предшествовавшие этому моменту, казались десятилетиями.
Судебный процесс уже начался, и, как и ожидалось, дела Крейтона идут не очень хорошо. История насилия, нападения на Феликса и кровь на его ноже.
Также не помогло то, что мать Феликса все это время вытирала свою истерику в салфетку.
В целом Крейтон справился хорошо, за исключением случайного ворчания, когда окружной прокурор приводил фальшивые примеры образа «американского мальчика» Феликса.
Каким бы хорошим адвокатом ни был Мика, без каких-либо реальных доказательств того, что Алексис подставила Крейтона в этом убийстве, все дороги ведут к его окровавленному ножу, удостоверению личности и тому дурацкому письму.
В котором, к счастью, не упоминалось о сексуальном насилии Крейтона над Феликсом.
Это был долгий и утомительный путь, с большим количеством падений, чем взлетов, но я пока не сдаюсь.
Потому что сегодня хороший день — моя очередь говорить — и я буду петь дифирамбы Крейтону до тех пор, пока весь зал суда не опустится на колени, поклоняясь и ему тоже.
Я не позволю мужчине, которого я люблю, сесть в тюрьму за убийство, которого он не совершал. Нет, если я смогу помочь небольшим разъяснением по поводу этого «американского куска дерьма насильника».
Я туго собрала волосы в пучок, надела модные брюки и улыбнулась достаточно ярко, чтобы растопить все их розовые линзы.
Поднимаясь по ступенькам к зданию суда, я нахожу Киллиана, прислонившегося к одной из экстравагантных колонн и курящего сигарету.
Которая вполне может стать его первой в жизни.
Он кашляет на выдохе, когда мы с мамой подходим к нему.
Мама кивает ему, прежде чем переступить порог, все еще недостаточно довольная этой ситуацией, чтобы вести светскую беседу с отцом Крейтона.
Она очень быстро поняла, что у нее не было выбора, кроме как принять ситуацию; наш разговор перед тем, как я ушла к нему, показал ей реальность.
Главным образом потому, что последние несколько лет она была довольно эгоистичной.
Какое-то время я чувствовала себя неловко из-за того, что наговорила, но, должно быть, это сработало, потому что мама прекратила свои попытки удержать меня подальше от Крейтона.
Протягивая руку, я выхватываю сигарету, которую Киллиан не может закурить, из его пальцев и делаю затяжку.
Он с любопытством наблюдает за мной, пока я выпускаю облако дыма между нами.
— Ты сейчас тоже куришь? — спрашивает он, засовывая руки в карманы брюк.
— Иногда с Хендрикс, когда я беспокоюсь.
— Значит, все время?
Я хихикаю.
— В значительной степени.
Он забирает у меня сигарету, пробуя снова.
— Я всегда ненавидел курить, в основном потому, что у Крейтона в комнате воняло табаком каждые выходные, когда он приезжал домой.
— Это наверняка отвратительная привычка.
Он опускает взгляд на сигарету в своей руке. — Да, ну, у Крейтона их несколько.
За эти прошедшие недели у меня появилась возможность наладить прочные отношения с Киллианом: от совместного сидения во время судебного процесса до совместного ужина у него дома почти каждый вечер. Он также разрешает мне брать с собой Картошку, который нашел свое личное место для сна рядом с книжным шкафом от пола до потолка в гостиной.