Он берет меня за руку и просовывает мою ладонь себе под боксеры.
— Я сомневаюсь, что хорошего амулета достаточно, чтобы уберечь всеобщую лулу от тюрьмы.
Хотя у меня есть планы немного потрогать младшего Сатану, я вытягиваю руку и хлопаю им по его обнаженной груди.
— Что, черт возьми, такое лулу?
Он одними губами произносит слово "сумасшедший".
— Эх, если я чему-то и научилась, находясь с тобой, так это тому, что здравомыслие переоценивают.
Крейтон проводит большим пальцем по моей щеке.
— Маленький призрак, мне нужно, чтобы ты серьезно подготовилась, если дела пойдут наперекосяк.
— Никогда. — Я хмуро смотрю на него.
Он приподнимается, чтобы опереться на локоть.
— Ребекка, прекрати это дерьмо с отрицанием. Мы оба знаем, что все может пойти любым путем.
— Но Мика сказал, что мои показания дали присяжным новую перспективу. Что это действительно помогло.
Его губа подергивается.
— Помочь — да, но дело не выиграно. Меня все еще могут признать виновным.
— Ты просто подожди и увидишь... Они признают тебя невиновным, и ты скажешь мне, насколько я была права. Тогда... ты можешь позволить мне оседлать твое лицо в лучах заката в знак благодарности за то, что ты не Дебби Зануда в наших отношениях.
Крейтон качает головой, в его чертах все еще столько муки. Я знаю, он беспокоится обо мне, особенно о моей реакции в зале суда, если его признают виновным, но я большая девочка. Большая девочка, которая всем сердцем верит, что правда восторжествует.
— Отрицание — это не просто река в Египте, — вот что Крейтон продолжает говорить мне, но все, что я знаю, это то, что это дерьмо далеко от Гудзона.
— Я не хочу, чтобы тебе причинили боль. — Этот новый, невинный тон его голоса проскальзывает снова. — Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня в той комнате своими печальными разбитыми глазами после того, как они назовут меня убийцей. Зная, что твое признание было напрасным. Вся твоя боль была напрасной. Это выпотрошит меня глубже, чем любая гребаная заточка в тюрьме.
— Что ж, тогда хорошо, что этого не случится.
Он откидывается на матрас, в очередной раз потерпев поражение в нашей игре пессимист против оптимиста.
— Я просто устал причинять тебе боль.
Я утыкаюсь носом в его бок.
— Ты целую вечность не делал мне больно, Крейтон. Все, через что мы сейчас проходим, — это всего лишь ухаб на очень долгом пути.
— Иначе шишка будет очень большой.
Прижимая палец к его губам, я издаю шикающий звук, затем отвлекаю его внимание обратно к выпуклости на его штанах.
— Вот и все. Меньше разговоров, больше прикосновений. — Я провожу рукой по его животу. — Я хочу, чтобы ты освободился от стресса и был готов дать отпор прокурору, когда мы закончим с ним.
Мои глаза лениво моргают, просыпаясь, солнечные лучи почти ослепляют меня, прежде чем я подношу руку к лицу, чтобы защититься от них. У меня пересох язык, поэтому я постукиваю им по небу, перекатываюсь на спину и уже тянусь за Крейтоном.
Мои веки распахиваются, когда я обнаруживаю, что другая сторона кровати пуста. Паника так быстро заполняет мой организм, когда я принимаю сидячее положение, что кажется, будто мое сердце осталось на матрасе. Я быстро осматриваю комнату, прежде чем поворачиваюсь, чтобы дотянуться до своего телефона на тумбочке, и обнаруживаю, что его тоже нет.
Проверяя время на настенных часах, я чертыхаюсь.
— Будь ты проклят! Ты тупой эгоистичный самоотверженный мудак!
Мне не нужен отряд Скуби, чтобы разгадать тайну этого пропавшего монстра. Или его брошенного Маленького Призрака.
Крейтон убрал единственный будильник, который у меня был, чтобы убедиться, что я не доживу до заключительных аргументов, чего я бы и ожидала, если бы не трахала его всю ночь, выбивая из него нерешительность.
Есть еще отключенный будильник.
Пропавшие ключи от машины.
Будь прокляты эти гребаные подростковые гормоны.
Я вскакиваю с кровати и собираю самое необходимое, чтобы одеться и вовремя прийти в здание суда. Что почти невозможно, поскольку все начинается через тридцать чертовых минут.
Ты оптимистка, говорю я себе, не заморачиваясь с модной одеждой, которую разложила, и натягивая через голову одну из черных футболок Крейтона.
Проглатывая утренние таблетки всухую, я собираю волосы в пучок, затем вытаскиваю задницу из его комнаты, подпрыгивая на своих туфлях.
Я бегу через весь дом, не потрудившись захватить фрукт с обеденного стола, прежде чем захлопнуть за собой отвратительно тяжелую дверь и продолжить марафон по коридору.
Где я встречаюсь с более забавными препятствиями.
Например, лифт, который не работает, и я бы не стала возражать против того, чтобы Крейтон сломал эту чертову штуку, чтобы убедиться, что я не справлюсь.
Перепрыгивая опасное количество ступенек, я благополучно спускаюсь с пятнадцатого этажа на первый, о чем свидетельствует лишь пульсирующая боль в лодыжке.
Когда я выбегаю на улицу, солнце и жара бьют в меня, как стеклянная дверь, заставляя щуриться в поисках ближайшего желтого такси.
К счастью для меня, один из них как раз подъезжает к его зданию.
Я прихрамываю к нему, чувствуя себя белкой в фильмах Pixar, пытающейся поймать орех.
Мой — просто человеческий.
Не очень незаметно проскользнув мимо парня, вылезающего из такси, я запрыгиваю внутрь и кричу маленькому старичку в фетровой шляпе, чтобы он отвез меня в здание суда.
— Если вы спешите, юная леди, то можете подумать о поезде. Пробки сегодня ужасные.
Старик смотрит в мою сторону через плечо.
Серьезно?
— Мы на Манхэттене, движение — это, блядь, основа жизни общества, а теперь езжай.
Его глаза расширяются, прежде чем он снова поворачивается лицом к рулю, выезжая на улицу.
Господи, Ребекка, сильно сурова?
Все тридцать минут до моего пункта назначения стоит полная тишина, и старик, должно быть, испытывает страх или жалость, потому что говорит мне, что поездка за его счет.