С извиняющейся улыбкой и быстрым «спасибо» я распахиваю дверь, мои ноги уже заводят двигатели, когда я захлопываю ее.
На широких бетонных ступенях расположилось всего несколько человек, в основном они обедают или разговаривают по телефону, ожидая, когда их увидит или выслушает судья.
Я игнорирую их всех, пока бегу трусцой наверх, проскальзывая внутрь здания суда, когда за дверью появляется какая-то дама.
Здесь тихо, устрашающе тихо. Почти пусто.
Что является довольно плохим предзнаменованием для места, обычно заполненного застегивающимися галстуками и туфлями на высоких каблуках.
В промежутках между напряженными нервами я представляю оба предмета одежды на одном человеке, и теперь все, что я вижу на стульях в коридоре, — это решительность и очень плохое чувство моды.
Преодолевая нос к носу еще один лестничный пролет, я поднимаюсь по винтовой лестнице, опираясь потной ладонью о перила.
Уже далеко за половину десятого, так что я знаю, что споры уже начались, и я надеюсь, что людям все еще разрешают смотреть, и их не прогоняют.
Моя вторая надежда заключается в том, что нет неодобрительного правила о врывании в двери во время судебного разбирательства.
Что я могу сказать?
Мне неясна семантика опоздания, потому что я никогда чертовски не опаздываю.
Моя надежда улетучивается, когда я нахожу охранника, стоящего перед двойными дверями назначенными для Крейтона Чертового Шоу.
С поникшими плечами я тащу ноги к парню, который едва смотрит на меня сверху вниз, когда я одариваю его своей самой яркой утренней улыбкой.
— Каковы шансы, что ты позволишь мне проскользнуть мимо, чтобы я могла засвидетельствовать судьбу свободы моего парня на следующие двадцать пять лет жизни?
То, как он переминается с ноги на ногу, говорит мне, что моя небольшая ссылка на тюремный срок его не позабавила.
С ворчанием я разворачиваюсь на каблуках и нахожу ближайшую скамейку, чтобы надуться.
В промежутках между недовольством я постукивала, раскачивалась, закусывая губу до крови, пока ждала, когда откроются эти чертовы двери.
Даже звонок Хендрикс и Арчеру с телефона незнакомца с просьбой удалить историю поиска на моем ноутбуке, если меня застрелят во время нападения на охранника.
Что? Интернет — пугающее место, когда ищешь извращенные сексуальные позы.
Я скрещиваю руки на груди и прищуриваюсь, глядя на мистера Охранника, у которого, должно быть, платиновый мочевой пузырь, потому что этот придурок ни разу не попытался воспользоваться туалетом за все два часа, что я здесь сижу.
Я встаю, чтобы снова подойти к нему, но раздраженное «все еще нет» срывается с его губ.
Мудак.
Я плюхаюсь обратно на сиденье, доставая из сумки жвачку, чтобы зря потратить время.
У меня не появляется шанса наесться Баббл-гам, потому что двери наконец открываются, и я бросаю всю упаковку на пол, бросаясь к выходящим людям, и снова попадаю впросак из-за мистера «Я отношусь к своей работе слишком серьезно.»
Я оглядываюсь вокруг охранника, выискивая признаки присутствия Крейтона и молясь, чтобы он последовал за толпой, мог свободно вернуться домой, чтобы я могла любить его.
Через тридцать секунд, когда от его взбудораженной белокурой головы не остается и следа, начинает закрадываться сомнение, затягивая меня в невидимую дыру в полу.
Недостаточно глубоко, чтобы остановить молитву "Аве Мария".
Я предпринимаю свою первую попытку проскочить мимо упрямого бегемота незамеченной, что хорошо срабатывает, поскольку я пробираюсь сквозь толпу, пока не врезаюсь во что-то еще очень большое и твердое.
Кто-то.
Аромат чьего-то бергамота пахнет свежестью с виноградной лозы.
Я поднимаю глаза и вижу нечитабельного Крейтона, поскольку сжатая челюсть и пристальный свирепый взгляд — выражение его лица по умолчанию.
Он берет меня за руку, ведя сквозь толпу, пока мы не оказываемся у скамейки, на которой я ждала.
Очередной всплеск гнева, за которым следует облегчение, заставляет меня хлопнуть ладонью по его щеке, оставляя Крейтона с прижатой к ней рукой, когда я прыгаю в его объятия.
— Это было за то, что ты оставил меня позади, эгоистичный самоотверженный придурок.
Крейтон сжимает меня в своих объятиях, как будто боится отпустить, что одновременно волнует и ужасает меня.
— Мы сделали это? Мы победили?
Нетерпеливо спрашиваю я, когда он, наконец, ставит меня на ноги.
Его улыбка сдержанна, когда он говорит: — Я не убийца, если это то, о чем ты спрашиваешь.
Мы оба знаем, что это ложь, но я все равно подпрыгиваю.
— Иип! Вот видишь! — Я обвиваю руками его грудь. — Я знала, что правда восторжествует.
Крейтон гладит меня по голове, как отец гладит ребенка, чтобы утешить его.
— Ты была права, Маленькое Привидение. — Он берет двумя пальцами меня за подбородок, приподнимая мою голову. — Твое признание помогло.
Новые визги и отвратительное подпрыгивание разрывают наши объятия.
— Я же говорила тебе, Крейтон. Небольшая вера имеет большое значение. — Я прижимаю руку к сердцу, пытаясь успокоить его. — Наконец-то мы можем оставить это дерьмо позади и двигаться дальше. Ты даже можешь вернуться в школу. — Слезы восторга наворачиваются на мои глаза, когда я перебираю все бесконечные возможности. — Мы можем отправиться в поездку сразу после окончания школы, чтобы отпраздновать. Может быть, в Ла-Хойю? — Я делаю паузу, размышляя. — Ты можешь поехать со мной навестить моего отца. Разве это не было бы идеально?
Крейтон кивает, и первая искренняя ухмылка приподнимает уголки его губ.
— Звучит идеально, Ребекка.
— Хорошо? Так что перестань быть таким странным и мрачнеть по этому поводу! — Я хихикаю и поворачиваюсь, чтобы вернуться к скамейке, но Крейтон обхватывает меня рукой за талию, останавливая.