– Да ничего… насады эти сыскались вскорости. Один из них севернее Хийумаа на мель сел. Некмансгрундетские мели… Они опасные – страсть. По зиме там ветра и волны. Зыбь бывает. Посадить ладью на пузо – верная смерть. Ни один штевень не выдержит – волна сломает, как медведь олений хребет. Остальные, видать, спасти хотели хотя бы людей. Тут когги Торгейра на них и налетели. Только не обломилось им ничего. Когда датчане с ливонцами на палубы к франкам полезли, то…
Евсей замолчал, зевая, как выброшенный на берег карась. Будто слов подобрать не мог.
– Что? Что там вышло? – Юрий придвинулся к старому боярину почти вплотную, нависая над ним и с трудом перебарывая желание схватить худосочного старикашку за грудки. – Где насады? Где золото?
– Эх, Данилович! – махнул рукой Евсей. – Дальше датчанин такое рассказывал, что ни в сказке сказать… Чародейство, да и только.
– Что ты голову морочишь!
– Я не морочу. Когда грабители залезли на франкские плоскодонки, у тех в трюме что-то загорелось. Да таким быстрым пламенем, как сухая солома. Если можно представить себе целую скирду, загоревшуюся сразу, одной вспышкой…
– И что?
– Пламя вырвалось из-под палубы. Да с такой силой, что проломило и ее, и борта.
– Тут поневоле Змея Горыныча вспомнишь, – вставил терпеливо молчавший посадник.
– Да уж, полыхнуло так полыхнуло, – продолжал Евсей. – Четыре насада в щепки. Пятый, что на мели сидел, волной накрыло, проволокло, сбросило на глубину. Датчане и немцы, которые грабить намылились, почти все потонули. Те, кого вытащить удалось, обожженные были и… как бы это пояснить… будто булавой по черепу ударенные. Вот и все.
Князь несколько мгновений молчал, яростно вращая глазами. Казалось, вот-вот, и пена хлынет из его рта, а сам Юрий Данилович забьется в судорогах. Но он пересилил себя, овладев гневом. Зарычал. Ударил кулаком в стену, сбивая в кровь костяшки. Нашарил на поясе рукоять меча и даже вытащил клинок из ножен на пядь.
– Кто? – прохрипел московский государь. – Кто продал сведения?
– Не знаю, княже, не знаю… – развел руками посадник. – Людей, кто знал про франкские насады, по пальцам перечесть можно. Ты, я, Евсей… В ком из нас ты не уверен? На кого подозрение падает?
– Тебе с Евсеем я верю, – Юрий мотнул головой, будто отгоняя наваждение. – Да если бы вы и захотели предать, то к немцам в последнюю очередь побежали бы. Постарались бы под себя подгрести.
– Спасибо, княже, – шутливо поклонился старик. – На кого еще думать можно?
– Да на кого… Брат мой Иван знал. Боярин ближний Олекса Ратшич. Обоим верю, как себе. Иван не хуже моего жаждет славы и силы для Москвы, а Олекса еще батюшки нашего, Даниила Александровича, верный сподвижник. Не могу представить его предателем…
– Еще кто? – Голос Евсея звучал деловито и озабоченно, а глаза смотрели цепко. – Крыжак, что у тебя в Кремле гостит… Как его?
– Брат Жоффрей? Ему-то на что?
– Не знаю. Но кто-то же предал.
– Думать надо.
– Так давай думать, давай!
Князь забегал по горнице, как горячий жеребец по деннику.
– Ничего не приходит в голову!
– Ну и ничего! – попытался успокоить его посадник. – Пойдем пока перекусим, чем Бог послал. Да баньку я велел истопить. С дороги кости прогреешь, княже. Гладишь, что-то и надумаем. Утро вечера мудренее.
Юрий зыркнул на него голодным волком, но возражать не стал.
– Ладно! Веди в баню, Андрей Климыч!
– Ой! Погодьте! – хлопнул себя ладонью по лбу старый боярин. – Совсем я старый стал. Из ума выжил. Последнюю память пропил! Грамотку тебе сегодня доставили. Гонец из Москвы прискакал. Трех коней, говорит, загнал.
– Что за грамотка?
– От Ивана Даниловича.
Евсей выудил из-за пазухи скрученный в плотную трубочку пергамент.
Князь выхватил письмо из рук новгородца. Мельком глянул на печать с падающим соколом Рюриковичей. Подойдя к лучине, развернул пергамент. Принялся читать, изредка поводя плечами, будто старался сбросить муравья, заползшего за шиворот.
Посадник и боярин Евсей молча ждали. Лишь один раз Андрей Климович шевельнул бровями, словно спрашивая: чего это он? На что старик яростно дернул плечами: не знаю, мол, отцепись!
Наконец Юрий дочитал, неторопливо сложил пергамент, выровнял пальцами сгиб. Потом еще раз. Поднес грамоту к лучине. Кожа загорелась неровным, коптящим пламенем. Князь, дождавшись, когда огонь лизнет ноготь, швырнул обугленный обрывок в миску с водой, сунул палец в рот. Повернул к новгородцам осунувшееся лицо.
– Что-то ты невесел, княже… – покачал головой посадник.
– А нечему радоваться, Климыч. Нечему. Брат пишет, что нашел предателя. Жоффрей де Тиссэ, франкский рыцарь.