Ученику Горазда потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться и не ткнуть татарина кулаком. Смеяться над ним вздумал?!
– С чего ты взял? – Парень обиженно надулся.
– А то я слепой, не вижу, как ты на нее косился вчера!
– И ничего я не косился! Посмотреть уже нельзя…
– Да чего ты? Смотри сколько хочешь. Мне не жалко. Можешь жениться даже. Седло – украшение коня, жена – украшение жизни. – Улан хотел снова рассмеяться, но, уловив настроение Никиты, нахохлился, опасливо отсаживаясь подальше, насколько позволяла охапка соломы.
– Ты говори, да не заговаривайся, – звенящим шепотом произнес парень. – Не собираюсь я ни на ком жениться. А уж тем паче на девчонке болтливой да своенравной. Понял?
– Да понял я, понял… – Ордынец слишком поздно осознал, что подначки его зашли чересчур далеко. – Чего ты разошелся? Шуток не разумеешь? Меня самого Василиса эта злит, как только рот откроет. Корчит из себя княжну…
– Кого бы она из себя ни корчила, – твердо сказал Никита, – нам ее в беде бросать нельзя. Если бы она добровольно с Андрашем поехала, то Мала с собой взяла бы. И старик слова поперек не сказал бы. Зачем его убивать тогда?
– Ну… – Улан неуверенно пожал плечами. – Похоже, прав ты… А может… – Он встрепенулся. – Может, она следить за ними решила?
– Это еще зачем? – не понял Никита.
– Ну не знаю… Увидела, как они деда зарезали, и пошла проследить…
– Это вряд ли, – задумался парень.
– Почему? – обиделся ордынец.
– Потому что концы с концами тогда не сходятся. Не проще ей было шум поднять, нас на помощь позвать?
– Так в нас столько вина влили… Нам бы ночью самим кто помог. До сих пор башка трещит.
– Все равно. Можно было закричать. Молчан бы услышал, стражу позвал.
– Ну, тогда не знаю… А вдруг он с мадьярами в сговоре?
– Ты такую чушь уже несешь, – устало вздохнул Никита. – Давай лучше помолчим. А то скоро на княжеский суд покличут. Отдохнуть бы надобно.
Улан не возражал, оставив друга в покое. Прилег на бок, свернулся калачиком и, похоже, даже задремал. К Никите сон не шел. Стыли руки и ноги, раскалывалась голова. Мысли разбегались, как муравьи из муравейника, в который ткнули палкой. Оставалось просто ждать появления стражи. Судя по слухам, Ярослав Васильевич – князь справедливый и мудрый. Он должен принять правильное решение.
Но время бежало, а ни стражники, ни княжеские дружинники все не приходили. К вечеру, правда, явился сивобородый мужичок в меховой безрукавке и с дубинкой, засунутой за кушак. Окинул недобрым взглядом парней, поставил у порога треснутый кувшин и миску с двумя краюхами, оказавшимися на поверку черствыми. Да и вода была зачерпнута не из колодца или родника, а скорее набрана из бочки, в которой «кисла» не один месяц. Она отдавала тиной, как болото, которое и на вкус тоже напоминала. Поневоле вспомнив добрым словом смоленский поруб, а точнее, ржаной квас и кашу с мясом, которой там кормили узников, парни взялись за еду. Хлеб плохо жевался и норовил застрять в горле, но Никита заставлял себя глотать, запивая мерзкой водой. Что-что, а помирать от голода он не собирался. Не видать его врагам такого подарка, как своих ушей.
Но, если недруги не дождались гибели Никиты от истощения, то и он ожидал витебскую стражу до самого вечера, пока не заснул – усталость все же взяла свое.
Так прошло четыре дня.
Сырость, холод, дрянная пища. Постепенно наполняющаяся бадейка в углу.
И ожидание.
Заносивший им хлеб и воду надзиратель не отвечал на вопросы, будто бы не понимал по-русски. Улан даже предположил немоту.
Никита, чтобы не сойти с ума, с утра до вечера разминал связки и мышцы. Растягивался. Упражнялся в бое без оружия. Даже дал пару уроков ордынцу. Только сын нойона, набив пару шишек, быстро разочаровался. Сказал, что сабля в руках гораздо надежнее, чем все эти ухищрения – захваты, броски, подсечки. А еще лучше – лук. Тогда враг и близко подойти не сможет.
А еще Никита вспоминал домового, которого вывез из Гораздовой землянки. Вот ведь жалко беднягу. Хоть и нечисть, если слушать священников, а все же создание безобидное. И даже полезное. Парень за время пути от Москвы до Смоленска успел привязаться к «дедушке», привык видеть его во снах, слушать советы и смешное бормотание, на первый взгляд лишенное всякого смысла, а на поверку наполненное какой-то предвечной мудростью, что не снилась большинству людей. Иногда Никите казалось, что устами домового к нему обращается погибший учитель. Слишком рано ушел Горазд, очень мало мудрости передал… И вот теперь, почти наверняка, «дедушка» замерз на дороге, брошенный и забытый. Кукла, хоть и убежище какое-никакое, а от мороза не защитит. И добывать пропитание домовой не приучен. Он на то и домовой, чтобы жить в доме и при людях, помогать по хозяйству, хранить очаг, а в награду принимать хлебный мякиш, плошку молока или сливок. Не станет же он наперегонки с белками собирать шишки или рябчиков ловить силками?