– И его ты знаешь?
– Знаю. Тоже змея хитрющая. Им человека обмануть, в душу ему влезть, а потом нож в сердце воткнуть ничего не стоит. Как ты уцелел, Илья, ума не приложу…
– Ну, мы, смоленские, тоже не пальцем деланные. Они, вместе с рыцарем-крыжаком, целый обоз купеческий уничтожили. А когда мой отряд подоспел, врать начали, будто не знают ничего, и они тут ни при чем.
– А сейчас они где?
Приснославич вздохнул.
– Хитрецами они оказались. И, похоже, чародейству не чужды. Сперва рыцарь ушел. Среди ночи, никто из моих сторожей не заподозрил ничего. Будто невидимый. Да еще коня моего свел, Орлика.
– А мальчишки? Мальчишки?!
– Они позже удрали, когда я их городской страже передал. Те их в поруб упрятали. Они там несколько ден просидели, тихонями прикидывались. А потом – словно птички упорхнули. Охранников околдовали. Когда такое видано, чтобы смоленская стража засыпала? И удрали. Вот все, чем я тебе помочь могу, Федот.
– Спасибо, Илья… Как по батюшке тебя?
– Приснославич.
– Спасибо, Илья Приснославич, от всего сердца. Я их найду. И колдовство им не поможет. А куда они отправились, не говорили?
– Они не говорили. Только позже у нас, в Смоленске, тверские дружинники гостили.
– Никак Семен Акинфович?
– Он самый. Или знаешь его?
– Знаю. Как не знать? И боярина Акинфа Гавриловича знаю. Воевали с ним вместе.
– Что ж ты к татарве подался, Федот?
– Жизнь так сложилась, Илья Приснославич. В жизни всякое случается. Тебе ли не знать, воевода?
– Верно говоришь. Жизнь редко бывает легкой.
– Так что ты там про тверичей говорил?
– Семен Акинфович тоже про этих отроков выспрашивал. И слушок прошел по городу, будто едет он на запад, в Польское королевство, аж до города Вроцлава, что в Силезии. Может, и мальчишки эти туда же собрались?
– А про золото, про обоз рыцарей-франков ничего не говорили люди? – прищурился Федот.
– И это тебе известно?
– А то как же…
– Говорили. Только я не сильно верю.
– А вот и зря не веришь. – Кара-Кончар еще раз крутанул течи в пальцах. – Обоз с золотом есть. И все его заграбастать хотят. И Юрий Московский, и Михайла Тверской. Но достанется он мне. Все богатство я себе заберу, а всех, кто поперек дороги станет, убью. И юнцов, как бы они ни ворожили, и Семена, и Емелю… И тебя, Илья, тоже.
Глаза воеводы на миг расширились, наполняясь осознанием того, что его провели, как несмышленыша. Он оскалился, вновь рванулся из пут, но Федот быстрым движением воткнул кинжалы прямо в глазницы смолянина.
Добрая сталь не подвела. Тщательно заточенные клинки прошли сквозь мозг, пробили, послушные твердой руке, черепную кость на затылке и воткнулись в ствол березы. Тело воеводы выгнулось в последний раз и обмякло на ремнях.
– Собираемся! – приказал Кара-Кончар ордынцам. – Быстро!
– А…
– Все как есть оставь. Пускай висит воронам на поживу.
– А кинжалы?
– Кинжалы? Никогда их не любил. У меня меч есть. А найдет, не ровен час, кто мертвого воеводу, пускай на этих щенков подумают, что под ногами у меня путаются.
Солнце не поднялось над окоемом и на две ладони, а четверо всадников уже скакали на север, ведя за собой длинную вереницу коней на чембурах.
Почему на север?
Потому что Федоту так захотелось в последний миг. В его голове зрел новый замысел. И Ялвач-нойона со всей Ордой там не было.
Глава тринадцатая
Студень 6815 года от Сотворения мира
Нижний замок, Витебск
Улан-мэрген зачерпнул пригоршню снега из-под забора, с ожесточением принялся тереть лоб и щеки. Снежинки, будто тысяча иголочек, впивались в кожу, но не могли избавить парня от ощущения грязи. В эту ночь он воспользовался приглашением седенького священника, поел вместе с нищими, просившими подаяния у входа в высокий, глядящий на Двину храм. А потом, разомлев с голодухи, поддался на уговоры и ночевать отправился в крохотную, наполовину вросшую в сугроб избушку. От усталости он не посмотрел, с кем ему придется делить засыпанный соломой земляной пол. А проснувшись, ужаснулся. Струпья, язвы, засаленные космы бород и гноящиеся глаза. Сосед справа натужно хрипел, смрадно выдыхая через открытый рот, в котором торчали редкие пеньки обломанных черных зубов. Борода сопевшего слева мужичка шевелилась от кишевших в ней вшей.
Ордынец не был брезгливым, но он боялся заразы, насмотревшись, как крепкие с виду нукуры, захворав, становятся слабыми, как дети, а некоторые, даже выздоровев, остаются калеками – жалкими, беспомощными, никому не нужными. Он вскочил и, перешагивая через храпящих побирушек, наступая на руки и ноги, бросился к выходу. По пути споткнулся и упал, влез ладонью во что-то липкое, а потому сразу за порогом долго оттирал руки и, лишь отойдя подальше, разыскал чистый, нетронутый снег, наметенный под высокий забор, «умылся».