– А почему не узнаем, почтенный? – насторожился Вилкас.
– Да потому что у вас свой путь, а у нас свой. Если бы в ком-то из вас искра была, как в Любославе, я бы почуял. Но вы – простые люди. Славные вьюноши. Честные, отважные, добрые. Вам больше с людьми дело иметь, а мне – с оборотнями.
Над полянкой повисла тишина, которую нарушали только фырканье пегого жмудка да потрескивание жира, капельками срывающегося с заячьих тушек. Ордынец кончиком ножа потрогал одну из них. Облизнулся.
– Скоро там уже? – сглотнув слюну, спросил Вилкас.
– Еще самую малость.
– Да? А может, пора уже? Горячее сырым не бывает…
Никита едва не расхохотался. Не у него одного живот от голода к хребту прилип. Хотя литвин всегда был не прочь хорошенько поесть – с его-то ростом и шириной плеч. Парень неуклюже прикрыл улыбку ладонью, но было поздно. Чужой смех заразителен, а уж смех друга и подавно. Прыснул в кулак Улан-мэрген. Захохотал, запрокидывая голову, Вилкас. Глядя на них, не выдержал и грустный, словно ослопом пришибленный Любослав. Покачал головой и усмехнулся в седые усы Финн.
– Давай, дели уже, сын Великой Степи, – махнул рукой старик.
Осторожно принимая из рук татарина горячую, сочащуюся жиром заячью ляжку, Никита поинтересовался, как бы невзначай:
– Я когда на княжьем суде стоял, так Ярослав Васильевич сказывал, мол, мертвеца нашли в Витебске. Горло разорванное, будто его медведь заел… Ничего пояснить не хочешь, почтенный Финн?
Старик мигом посерьезнел. Коротко кивнул на бывшего лесного атамана.
– Любослав пояснит.
Тот засопел носом, набычился, будто бы собрался оборачиваться «гнедым туром, золотые рога». Но заговорил ровно:
– Виноват я. Каюсь и у Господа просить прощения за свои грехи буду. Я и раньше праведником не был. Случалось убивать, как же без этого, ежели разбоем живешь? Только я старался все же честь блюсти и понятия разбойничьи соблюдать. Последнего не отбирал, вдов-сирот не грабил, а что купцов богатых на тракте останавливал, так тоже не обдирал как липку. По-хорошему просил поделиться. Если делились, миром отпускал, еще и своих молодцев давал в провожатые, чтобы кто другой не обидел. Убил-то всего пару раз. Охранников чересчур ретивых – они за топоры схватились, еще не выслушав, что мы им предложим. И по пьяни раз в кабаке… Силы не рассчитал. Я его кулаком, а он головой об угол стола… Ну так это давно было, когда я еще… – Он не договорил, махнул рукой, но Никита догадался: Любослав, прежде чем подался озоровать на большую дорогу, занимался полезным делом – может быть, даже князю какому-нибудь служил, а вылетел из дружины по глупости. – Но не об этом я. Когда ты, Никита, меня побил на Смоленском тракте, я сильно обиделся. Будто всколыхнулось все в душе, света белого невзвидел. И такая злость разобрала… Только не сразу, а уже когда нас с Ермолаем связанными в конюшне бросили. Представь себе только: холодно, руки-ноги затекли, в голове не пойми что творится…
– А не надо было грабить купцов! – звонко воскликнул Улан.
– Ой, кто бы уже говорил… – отмахнулся от него, как от назойливой мухи, силач. – Знаю я ваше племя…
– Мы с боя берем! – вскинул подбородок ордынец.
– Успокойся, Улан, – осадил его Никита, отлично знавший, как иногда страшны бывают татары, дорвавшиеся до беззащитных селян. Парнишка замолчал, хоть и насупился, как мышь на крупу.
– У Ермолая ножичек засапожный был, – продолжал Любослав.
«Не углядели охраннички Андрашевы? – с досадой подумал Никита. – А туда же…»
– Если бы один я был или Ермолай, – будто услыхал его мысли атаман, – не освободились бы. По рукам и по ногам повязанные. А так мне удалось ножичек-то вытащить. С горем пополам веревки перепилили. Выбрались. Тут Ермолай… Он мужичок гадостный был… Прости Господи, что скажешь!
– Да я заметил, – кивнул Никита.
– Это ты его по носу приголубил?
– Я.
– Я так и думал почему-то. Он сканудить начал, мол, из-за меня все, зря я слушаюсь кого ни попадя… Слово за слово, послал я его куда подальше. А он снова. Позорить пытался, что, мол, какой же я атаман, если меня мальчишка сопливый на кулаках уделал. Ох и зло меня разобрало. Сам не помню, как на себе рубаху разорвал. Перед глазами – кровавые пятна, сам рычу, будто зверь лесной. А потом я взаправду зверем стал – тяжело это объяснить тому, кто в чужой шкуре не побывал. Видишь не так, слышишь каждый шорох, а уж чуешь запахов! От них еще больший морок пошел! Не помню я точно, как Ермолая порешил. Помню только сладкую кровь на языке, да как кричал он с перепугу. И такой морок у меня настал, тьма упала кромешная, кинулся я в лес. Как по улицам бежал, не помню. Как через стражу на воротах проскочил, не помню. Бегал, рыскал, искал, чего бы сожрать. Ну чисто медведь-шатун. Мог бы еще немало людей лютой смертью извести. Спасибо Финну, удержал. – Любослав вздохнул. – Удержал и вразумил.