Такая модель поведения означает, что отроверты скептически настроены к авантюрам и беззаботной спонтанности. Когда их вынуждают выйти за пределы зоны комфорта, они становятся тревожными и неуверенными в себе. Та смелость, что уносит их в неизведанные сферы мысли, отсутствует в повседневной эмпирической жизни. Это их осознанный выбор. Свобода для отроверта – внутреннее, а не физическое ощущение. Они ценят душевное равновесие и самоконтроль больше, чем азарт, эксперименты и риск. Все вызывающее всплеск адреналина, в прямом или переносном смысле, их отталкивает, потому что в такие моменты они не властны над ситуацией. Даже в обыденной житейской рутине потеря контроля воспринимается как угроза их автономии.
Один из моих пациентов регулярно приукрашивал тривиальные детали своей повседневной жизни: к примеру, что он ел на обед и где. Он называл это одним из любимых способов внутреннего протеста. «Примитивная, безобидная природа моей лжи – это легкий укол в душу тем самым людям, от которых я испытываю отчуждение», – объяснял он, окрестив такие мелкие выдумки «актами агрессии отровертов». Подобное скрытое неповиновение группе дает отровертам воодушевляющее чувство свободы. Это способ защитить внутренний мир – важнейшую сферу их жизни, – не вступая в открытый конфликт и не привлекая нежелательного внимания.
Склонность к внешней кротости – не проблема сама по себе. Впрочем, подобная черта может вызвать сложности для отроверта, растущего в семье, где мягкость считается слабостью или даже недостатком. В таком окружении отровертов, особенно мальчиков, часто насильно вовлекают в занятия, нацеленные на укрепление воли и характера. К сожалению, несмотря на благие намерения, попытки силой вывести отровертов из зоны комфорта зачастую ведут к эмоциональному выгоранию. Чем активнее родители, учителя и сверстники стараются «исправить» отровертов, чтобы они стали «как все», тем более неловкими, эмоционально истощенными и подавленными они становятся. В конце концов их кротость берет верх над внутренним бунтом, и формируется своего рода выученная беспомощность: у человека отнимают единственный понятный для него способ существования в мире. Это может привести к тяжелым последствиям – от обращения в психиатрическую клинику до хронического одиночества, лишающих человека тех теплых и значимых связей, которые он мог бы выстроить.
На первом году резидентуры ко мне поступил восемнадцатилетний юноша. Он провел бо́льшую часть пубертатного периода в дневном отделении психиатрической больницы, где у него диагностировали шизофрению. Мне сообщили, что И. был неуклюжим, скромным и даже с трудом смотрел людям в глаза. Однако наедине со мной он проявлял удивительную живость и эмпатию, не демонстрируя ни маний, ни галлюцинаций, ни прочих признаков психоза. Сначала я объяснял это действием высоких доз определенных препаратов, которые ему назначили. И. писал стихи, был начитан и всегда опрятен. Ничто в его поведении не соответствовало классическому описанию шизофрении – болезни, обычно сопровождающейся пренебрежением к себе, безразличием и отсутствием эмоций. И все же опытные коллеги не сомневались в диагнозе. Как начинающий психиатр, я полагал, что просто не вижу очевидного для других: возможно, это особая, еще не знакомая мне форма шизофрении.
Мы встречались ежедневно (такова была практика клиники) и вскоре установили доверительный, почти дружеский контакт. Мы обсуждали научную фантастику и нашли другие общие интересы. И. говорил охотно и создавал впечатление умного и склонного к спонтанности человека. При разговоре с родителями выяснилось, что они безмерно любят единственного сына, но глубоко потрясены и напуганы его диагнозом. Это было легко понять. Когда я спросил, что изначально вызвало у них тревогу, они рассказали: И. раньше казался дружелюбным и хорошо учился, но в подростковом возрасте начал отдаляться от сверстников. У него было несколько друзей, но он предпочитал проводить с ними время только один на один. Родителям это казалось необычным. Как и многие мальчики в его возрасте, И. чувствовал себя неловко в присутствии девочек. Одноклассники считали его немного странным, но самого И. это, похоже, не особо волновало. Он с удовольствием оставался дома, собирая модели самолетов или возясь с радио и электроникой. Складывалось впечатление, что его ничуть не заботит одиночество. Школьный психолог И. предположил вероятность аутистического расстройства, но никаких симптомов не наблюдалось. Когда подростка попросили объяснить свою проблему, он сказал лишь, что чувствует себя оторванным от других. При отсутствии иных гипотез родители не стали оспаривать диагноз шизофрении, поставленный врачами.