Я тоже провел ранние годы жизни, задаваясь вопросом, почему я чувствую себя столь непохожим на окружающих. Меня не избегали и не игнорировали. У меня были друзья, я казался веселым, и все указывало на то, что в школе (которая мне, кстати, нравилась) я считался популярным. Я не был застенчивым, интровертом или социально тревожным – напротив, получал удовольствие от беготни по бесконечному лабиринту дворов и зданий в родном городе. Внешне я выглядел счастливым, хорошо адаптированным ребенком. Но внутри я чувствовал себя гадким утенком. У меня в детстве было несколько разных групп друзей, но я так никогда и не ощутил себя настоящей их частью. Словом, между мной и другими стояла какая-то невидимая стена. Каким бы популярным меня ни называли, я постоянно чувствовал себя аутсайдером.
Разнообразные групповые занятия, в которых с радостью участвовали мои друзья, – командные спортивные игры, дневные лагеря, походы, то есть все, чего большинство детей ждет с нетерпением, – вызывали у меня сильное неприятие без какой-либо явной причины. Я боялся, что если выражу свое отношение, то покажусь странным или ненормальным, поэтому я притворялся, будто с нетерпением жду такие мероприятия, как и остальные сверстники. Парадоксально, но я был популярным одиночкой, скрывающим внутреннюю отчужденность под маской уверенности и общительности. Для всех окружающих моя жизнерадостность выглядела совершенно естественной, но только не для меня самого.
С началом пубертата этот фарс становилось все сложнее поддерживать. Помимо типичного подросткового эмоционального цунами меня одолевали замешательство и досада из-за неспособности интересоваться тем, чем увлекались остальные. Мне отчаянно хотелось разделять сплоченность моего круга общения: чувство общности, сплетни, рассказы о сексуальных подвигах, фанатичное увлечение спортивными командами, энциклопедические знания о каждой песне Rolling Stones и прочее, чем, казалось, жили мои сверстники. Но я не мог обнаружить в себе искреннего интереса ко всему этому. Я предпочитал настоящие разговоры, в которых люди делились сокровенным и доверяли мне свои мысли, а не поверхностные светские беседы и браваду. Как это часто бывает у подростков, я притворялся и подстраивался под тот образ, который от меня ждали. Я выучил имена футболистов, ходил на вечеринки, одевался как все крутые парни, отрастил длинные волосы. Когда разговоры в компании становились хоть чуточку спорными – будь то политика, кто в классе самая симпатичная девочка или впечатления от нового блокбастера, – я всегда дожидался, пока группа придет к какому-либо консенсусу, и соглашался с ним, хотя внутри часто думал иначе.
Внешне я ничем не отличался от других детей в школе. Мой дискомфорт оставался сугубо внутренним. Я ни с кем этим не делился. За роль, которую я непрерывно играл на сцене жизни, я заслуживал, пожалуй, «Оскара», но в душе я был опустошен и измучен.
Что-то изменилось, когда мне исполнилось двадцать. Вымученные попытки демонстрировать естественную причастность к обществу сверстников постепенно прекратились. Учеба в медицинском отнимала колоссальные силы, и тратить остатки свободного времени на занятия, которые мне не нравились, стало бессмысленным. Я стремился к искренним разговорам и близкой дружбе один на один, без груза групповой динамики. Мне больше не казалось, что мое право на существование зависит от одобрения коллектива, и я прекратил подстраиваться под мнение большинства. Я решил, что хватит притворяться.
Примерно в это же время я осознал, что искреннее непонимание мотивации групп людей, которое сопровождало меня всю жизнь, сделало меня страстным наблюдателем. Я постоянно пытался расшифровать тактики поведения, вызывавшие недоумение. Не обремененный желанием следовать за стаей, я научился устанавливать глубокие связи с отдельными людьми, а не подчиняться коллективным нормам. Такие правила подавляют подлинную эмпатию и отгораживают нас от тех, кого считают аутсайдерами. Поскольку я всегда дистанцировался от коллектива, я видел его участников как индивидуальных личностей с уникальными эмоциональными реакциями, моделями поведения и чертами характера. С тех пор я понял: молча, но неустанно ставя под сомнение групповой консенсус, я научился мыслить нестандартно и стал смотреть на проблемы по-новому и видеть то, что для других оставалось либо незаметным, либо неважным. Кроме того, безразличие к большинству популярных увлечений, трендов и хобби дало мне возможность полностью и с предельной сосредоточенностью погрузиться в учебу и собственные интересы.