Выбрать главу

Джеймс Алан Гарднер

Отряд обреченных

ЧАСТЬ I НОЧЬ

Я НАСТРАИВАЮСЬ НА ВОСПОМИНАНИЯ

— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.

(Снова.)

— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.

(Снова.)

— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.

(Снова…)

МОЯ ВНЕШНОСТЬ

Меня зовут Фестина Рамос, и когда-то в Технократии обладатель подобной внешности не стал бы ею гордиться.

Каждое утро я неукоснительно принимала душ, мыла голову, выдергивала лишние волоски и опрыскивалась дезодорантом. Ничто не могло помешать утреннему ритуалу, ни похмелье, ни руки любовника, манящие обратно в постель. Дисциплина и порядок прежде всего.

Я тренировалась больше сорока часов в неделю: боевые искусства, бег, гимнастика, тай чи, даже альпинизм, если предоставлялась возможность.

Никаких лишних жировых прослоек — ровно столько, сколько нужно для здоровья. Люди говорили, что завидуют моей фигуре. Насколько я могла судить, они не врали.

Гражданскую одежду я выбирала с тщательностью готовящегося к выступлению эстрадного артиста. Однако даже наша черная форма, по словам моих товарищей-офицеров, сидела на мне хорошо.

Вот как они об этом говорили:

— Фестина, эта форма сидит на тебе хорошо. Почему бы не сказать:

— Фестина, ты выглядишь хорошо.

Меня зовут Фестина Рамос, и, еще не обретя имени, я получила в дар родимое пятно цвета портвейна, скрывающее правую половину лица от виска до подбородка. Прошли годы, прежде чем я научилась гордиться своим уродством.

ВРАЧИ

Все они начинали с бодрого сообщения о том, что мой дефект можно скорректировать. Как именно? Вариантов множество: и электролиз, и лазер, и криоген, и пластическая операция, и «сложные биоактивные агенты, применяемые в программе восстановительной терапии». Некоторые врачи даже назначали дату начала лечения.

Однако потом все отменялось. Иногда доктор извинялся лично, придумывая какую-нибудь отговорку. Иногда же это была просто записка от секретаря.

Существует очень важная причина, по которой багровое родимое пятно на моем лице бросает вызов медицине двадцать пятого века: оно имеет военную ценность.

МОЕ ЖИЗНЕННОЕ ПРИЗВАНИЕ

Мое жизненное призвание — высаживаться на потенциально враждебные планеты.

Я осуществляю первые контакты с чужеземными культурами.

Я иду туда, где никто, даже Адмиралтейство, не знает, какого черта там можно ожидать.

Официально я принадлежу к корпусу разведчиков. Неофициально мы, разведчики, называем себя РМ — сокращенно от «расходный материал».

ПОЧЕМУ

На самом деле это знают все РМ.

В Технократии насильственная смерть — редкое явление. У нас нет войн, низкий уровень преступности и практически отсутствует необходимость применять смертоносное оружие. Если происходит несчастный случай, его жертв почти всегда удается спасти в местном медицинском центре, оснащенном по последнему слову техники.

Но…

На неисследованных планетах нет медицинских центров. Смерть может обрушиться не тебя с первобытной внезапностью или же принять облик незаметно подкравшейся чужеземной болезни. В обществе, где люди живут долго и знают, что в преклонном возрасте их ожидает сравнительно легкий, безболезненный уход в небытие, мысль о том, что кто-то запросто может погибнуть во цвете лет, выбивает из колеи. Если речь идет о знакомом человеке, последствия могут оказаться весьма разрушительными.

Если только… погибший человек не такой, как все остальные.

Два столетия назад Высший совет Адмиралтейства провел засекреченные исследования и выяснил, что смерть одних вредит моральному состоянию флота больше, чем смерть других. Если пострадавший пользуется популярностью, всеми любим и, что немаловажно, физически привлекателен, товарищи переносят его гибель крайне тяжело — их производительность может упасть на тридцать процентов. Друзья погибшего нуждаются в длительном психологическом лечении. Те, кто послал человека на смерть, иногда не могут избавиться от чувства вины до конца своих дней.

Однако если жертва не столь популярна, не столь всеми любима и уродлива… Что ж, всякое бывает, нужно жить дальше — такова общая реакция.

Никто не знает точно, с каких пор Высший совет в своей политике стал принимать в расчет человеческую реакцию именно такого рода. Постепенно, однако, корпус разведчиков превратился из команды здоровых, ясноглазых добровольцев в нечто менее фотогеничное.

Потенциальные рекруты были «мечеными» с самого рождения. Дефективные. Уродливые. Странные. Если физические проблемы ребенка означали его недееспособность или если у него не хватало ума и силы воли, чтобы стать хорошим разведчиком, все новейшие достижения медицины бросались на то, чтобы помочь ему стать как можно ближе к норме. Однако если ребенок обладал способностями и недостатками, так сказать, «в одном флаконе», если он был достаточно умен, чтобы удовлетворять требованиям разведки, но в то же время достаточно иным, чтобы восприниматься не совсем нормальным человеком…

…тогда в будущем его ждала черная форма разведчика.

МОИ ОДНОКУРСНИКИ

Я пишу все это, глядя на фотографию нашего курса перед выпуском. В первом ряду сидят те, чьи проблемы камера уловить не в состоянии: заика Томас, Феррагамо, голос которого остался детским, даже когда он вырос; моя соседка по комнате Уллис Наар, обычно конвульсивно мигающая каждые две секунды, но во время съемки сумевшая удержать глаза открытыми; Тент, постоянно громко пускающий газы… Ну кто мог воспринимать это посмешище всерьез? Конечно, не товарищи по команде. Когда во время первого же контакта дикари живьем содрали с парня кожу, его коллеги несколько дней притворно погоревали, а потом и думать забыли о нем.

Система работала.

Возвращаюсь к фотографии. Значит, за внешне нормальными разведчиками выстроились мы — с выпученными глазами, трехпалые, страдающие ожирением, с дефектами лица или тела. Никто не улыбается, многие пытают спрятаться за теми, кто сидит впереди.

Какой бездумный чиновник заставил нас позировать для этого снимка? Мне не раз говорили (самодовольным тоном), что наше общество оставило далеко позади дни, когда уродцев выставляли напоказ.

Большинство моих товарищей современная медицина могла бы излечить. Ни для кого это не было секретом. Кто из нас не захаживал в медицинскую библиотеку и не искал там материалы, где описывался его случай? Кто из нас не знал имена по крайней мере пяти специалистов, способных превратить его в нормального или почти нормального человека? Однако закон защищал право Адмиралтейства оставлять нас такими, какие мы есть. Зачем, посылая нас на опасное задание, лишать кого-то сна?

Чтобы выносить мудрые решения, адмиралы должны хорошо высыпаться.

МОИ ОБЯЗАННОСТИ

Большую часть своего времени я рецензировала отчеты других разведчиков. На наш бортовой компьютер каждый день поступали самые свежие данные и сохранялись на жестком диске, пока я не изучу их. По большей части они представляли собой просто текущие комментарии, обязательные для всех разведчиков, высадившихся на незнакомой планете. (По окончании учебы всем разведчикам вживляли в гортань передающее устройство. С близкого расстояния оно было отчетливо различимо, но никого не волновало, что на шее и без того уродливого разведчика торчит какая-то шишка.)

Иногда комментарии, которые я слушала, резко обрывались. Такие трансляции мы называли «Ох, дерьмо», потому что разведчики часто выкрикивали эту фразу за мгновение до того, как их микрофон умолкал навсегда. Что такое они увидели, прежде чем передача прервалась, — узнать это удавалось редко.

Слушая отчет кого-то, знакомого по Академии, я иногда спрашивала себя, окончится ли он упоминанием дерьма. Далекий голос говорил и говорил в тишине моей каюты, и каждое слово могло оказаться последним. Иногда по полчаса я слушала лишь пустую тишину, не желая верить, что это все.