Аделин смеялась, как будто это был праздник. Лила настойки в колодец, тыкала палкой в беременных женщин: «Может выйдет двойня!» — хохотала.
Фикус исчез. Один момент он был рядом с Бонартом — другой момент дверь где-то села скрипом.
Скёрт таскал тела. Искал "стройные кишки". Нашёл мальчика лет десяти и, не спрашивая, разрезал ему грудь. «Вот тут — душа. Или её нет», — прошептал и выкинул сердце в огонь.
Сэр Крестик жёг дома. Не для тактики. Для очищения. Он ставил кресты из обугленных балок, бормоча молитвы на забытом языке.
Клим ходил по улицам, указывая, где прячутся люди — по запаху страха. Его арбалет молчал, но каждый его жест был приговором.
Ларр стоял в центре деревни и просто смотрел. Он потом назовёт количество убитых, время их смерти и цвет их глаз.
Ирэн показывала черепа. Женщине. Старику. Мальчику. Один за другим. Все, кто увидел — падали на колени. А потом лежали. Уже тихо.
А Бонарт...
Он стоял. Не действовал.
Нешемир подошёл к нему, весь в чужой крови, и с лёгкой, почти отеческой улыбкой сказал:
— Учись, мальчик. Это — музыка. Это — поэзия. Это — мир, каков он есть, без шелухи.
И тогда Бонарт понял — мир, в котором он жил, не нужно побеждать.
Его нужно выжечь изнутри.
После огня
Они ушли из Броста на третий день. Деревня больше не пылала — она дымилась. Мясо на углях, сливающееся с запахом мертвечины, казалось привычным для Псов. Они шли, как после охоты. Хохотали. Бросались головами. Аделин несла кусок детской руки в своей кошельке. На счастье.
Бонарт шёл последним. Он не ел. Не пил. В глазах стояла сцена, когда Нешемир с улыбкой воткнул перо в горло старика, предварительно заставив его выслушать целую балладу.
Он не забыл лицо того старика.
Не забыл, как Арабель целовала мёртвую девочку, и как та будто бы в последний миг пошевелила губами в ответ.
Не забыл, как Скёрт протянул ему нож со словами:
— Попробуй. Рука дрожит — душа ещё жива.
Он отказался.
И с тех пор Псы начали смотреть на него чуть иначе.
Нешемир больше не шутил с ним.
Деррик перестал хлопать по плечу.
Хоул пел в его сторону.
Они чувствовали — он не стал таким, как они. Он был внутри стаи, но не лаял. Он смотрел, но не ел.
И что-то в нём начало рушиться. Не снаружи. Внутри.
Он стал чаще молчать.
Реже спать.
Он резал дерево ножом, вырезая лица. И каждый раз — одно и то же. Старик. Девочка. Он сам.
Иногда, когда все спали, он шёл к сожжённому кресту.
Смотрел на пепел.
И шептал:
— Если вы там... если хоть кто-то остался... простите.
Он стал бояться засыпать. Потому что там, во сне, был Брост. И он шёл в нём, как по дому, где его ждали. Только не родные. А те, кто больше не имел тел. Только голоса.
Вот тогда он впервые услышал собственное имя в темноте.
Бонарт... ты один из них...
Бонарт... ты же был с ними...
Бонарт... почему ты просто смотрел...
Он не мог ответить. Он не мог забыть. Он не мог уйти.
Он стал тем, кто несёт в себе память о том, что не может быть прощено.
Но это ещё не был его конец.
Это было начало пути к тому, чтобы однажды — вернуться.
И встретиться с каждым из Псов.
По одиночке.
И смотреть, как они умирают так же — как когда-то умирали в Бросте.
Сделай это сам, мальчик"
— Пора, — сказал Скёрт, отталкивая мальчика вперёд.
Они были в подвале. Пол мокрый. Каменные стены. Пахло тухлым мясом и железом. В углу — связанный человек. Солдат. Может, из тех, что пытались остановить Псов, когда они врывались в Брост. А может — просто чужак. Это не имело значения.
— Если хочешь быть с нами — кровь на руках у тебя должна быть своя, — сказал Капрал Нешемир, передавая Бонарту тонкий кинжал, как будто это был ключ к взрослению.
— Он не станет, — хрипло усмехнулась Аделин, ковыряя в зубах.
— Или станет. Или мы сделаем из него пса для побега, — добавил Ларр, не мигая.
Бонарт стоял с ножом. Он дрожал. Не от холода. От осознания: за ним смотрят все. Это не было желанием. Это был приказ, завёрнутый в игру. И отказ — это смерть. Или, что хуже, изгнание с клеймом труса.
— Смотри в глаза, — тихо прошептал Хоул, его голос скрипел, как ржавчина. — Иначе он останется с тобой в голове.
Бонарт подошёл. Солдат задыхался, с побитым лицом, с выколотым глазом. Он смотрел на мальчика.
— Ты не один из них, — прошептал. — Ты человек.
Ты человек.
Бонарт поднял нож.
Сердце билось в горле.
Пальцы не слушались.