— Быстрее, или я сделаю это за тебя, — прошипел Фикус.
И Бонарт вонзил лезвие.
Не один раз. Несколько. Быстро. Как учили.
Он даже не закрыл глаза.
Но слёзы шли.
А внутри — тишина.
Как будто всё вокруг исчезло. Остался только он… и мёртвое тело. Которое когда-то говорило: ты человек.
А теперь — нет. Теперь он стал кем-то другим.
Псы зааплодировали.
Кто-то хохотнул.
А Крестик сказал:
— Огонь пошёл. Пусть горит.
Пепел на зубах"
После того подвала они пошли дальше, будто ничего не случилось.
Разбили лагерь в заброшенном монастыре. Вечером псы пили, кто-то пел, кто-то дрался. Кто-то трахался под стенами, и только Бонарт сидел в углу, спиной к огню. Глотая воздух, как воду.
Кровь с его рук уже смылась, но он всё ещё чувствовал её запах. Металлический, мерзкий, въевшийся под ногти.
Ты не один из них.
Слова солдата застряли в черепе, как гвоздь. Он снова и снова видел его лицо. Не в момент смерти — до. Когда он смотрел с жалостью, с отчаянием, с верой.
Ты человек.
Но человек ли он теперь?
— Тебя стошнит? — Ларр подошёл сбоку, шаркая ногами. — Или уже?
Бонарт молчал.
— Первое убийство — как первый поцелуй. Всегда оставляет след.
С этими словами он ушёл, смеясь сам с собой.
Аделин позже протянула ему миску с жареным мясом.
— Ешь, сладкий. Это жизнь. Горькая, но сытная.
Бонарт взял. Он ел, медленно, кусая, как пёс — не жуя.
И чувствовал: каждый кусок будто из плоти того солдата.
---
Ночью он вышел за стены. Один. Сел у гнилого колодца.
Смотрел в воду, где отражался не он. А кто-то другой. Тот, кто сделал это. Кто поднял нож. Кто промолчал.
— Почему я не ушёл тогда? — прошептал он себе.
— Почему не убежал? Почему не вонзил нож в себя?
Ответ был прост.
Страх.
Он боялся. Их. Боялся боли. Смерти. Одиночества.
Но больше всего — быть ничем.
Псы дали ему имя. Цель.
Он был рядом с силой. С настоящими чудовищами.
И где-то в глубине… он надеялся, что сможет стать кем-то большим, чем просто мальчик.
Даже если ради этого нужно стать чудовищем.
Он сидел до утра. Не спал.
А в глазах — всё те же слова:
Ты человек.
Он уже не знал, правда ли это.
Бойня в Сосновом Логове"
Сосновый Лог был крохотной деревушкой, превращённой в логово банды “Крестовые Волки”. Десятки головорезов: конокрады, дезертиры, живодёры. Устроили себе крепость из деревенских хижин, понавтыкали кольев и повесили тела “чужаков” как пугала. Псы получили приказ — очистить место. По-ихнему, это значило: вырезать подчистую.
Нешемир дал знак — и всё началось.
Псы вломились в деревню, как чума. Пламя, крики, бой.
Бонарт, теперь уже доросший до своих плеч, шагал позади, с железной маской на лице и клинком, который сам точил ночами. Не нуждался ни в приказах, ни в подгонке. Он был частью машины.
Но его отрезали. Сначала случайно. Потом — специально.
— Он справится, — хмыкнул Скёрт. — Пусть покажет, из чего сделан.
На него вывалили сразу пятерых. Потом ещё трое. Потом десяток.
Они подумали: вот он, молодой, зелёный. Один. Его можно задавить.
Он не сказал ни слова.
Первому он вонзил меч в пах. Второму — срезал лицо одним рубящим ударом. Третьему вскрыл живот ногой, ударив с такой силой, что кишки шлёпнулись на землю. Остальных он просто рубил. Методично. Без пафоса. Без крика. Как мясник на рассвете.
Кто-то ударил его дубиной. Он даже не повернулся. Его маска треснула — но в глазах не было страха. Только холод. И усталость.
— Он стал хуже нас, — прошептала Аделин, наблюдая издали.
— Нет, — усмехнулся Крестик. — Он стал нами.
Когда пыль осела — стоял только он. Весь в крови. Мокрый, как будто вышел из озера.
Вокруг — мясо. Банда “Крестовых Волков” перестала существовать.
Псы вышли из тени. Фикус даже захлопал.
— Вижу, мальчик вырос.
Бонарт снял маску. Его лицо было чужим. Без эмоций. Без следа прежнего страха.
— Кто следующий? — спросил он, глядя на них.
И все поняли: в ту ночь родился не просто пёс. Родился хищник, которому уже не нужны пастухи.
Треск в цепи"
Ночь была мокрой. Лес дышал паром, как зверь, и в сырой темноте звуки казались громче. Псы встали лагерем на костях разорённого хутора — тела были ещё тёплые, но никому не было дела. Скёрт резал плоть для своих экспериментов, Аделин варила уху с клочьями волос, Фикус смеялся, глядя в пустоту.
Бонарт сидел чуть в стороне, как всегда. Он уже был один из них. И всё же — никогда полностью.
Подошёл Нешемир. Его шаги были легки, голос — как яд в бокале:
— Завтра пойдём на Мельничный Угол. Там семья. Один купец, его жена, трое детей. Видел их в списках проклятых. Им — конец. Ты, Бонарт, пойдёшь первым.
Он сказал это как всегда — как поэму, медленно и с ядом в голосе. Но это был приказ.