Бонарт поднял голову.
— Там дети.
— И что? — хмыкнул Нешемир. — Когда мы остановились из-за детей?
— Я не пойду первым, — сказал Бонарт. Без крика. Без вызова. Просто… сказал.
В тишине упали несколько капель дождя. Кто-то оторвался от своей трапезы.
— Повтори, — прохрипел Крестик, вставая, — ты… отказываешься?
— Я не убью ребёнка первым.
Он встал. Высокий. Массивный. Меч за спиной, но не обнажён. Глаза спокойные.
— Я не из тех, кто убивает первым слабейших. Если вы хотите — идите сами.
В эту секунду всё изменилось. Что-то дрогнуло в их взглядах. Не страх — не у Псов. Но… нечто иное. Как если бы в стае псов один вдруг повернул морду к небу и зарычал на ветер, а не на добычу.
Нешемир не сразу ответил. Он смотрел. Изучал.
— Ты стал смелым. Я знал, что это придёт. Только не думал, что ты направишь эту смелость против меня.
— Я направляю её не против тебя. А за себя.
Нешемир кивнул.
— Тогда завтра ты останешься в лагере. Но знай — цепь, что рвётся, потом гремит на всю округу. А тех, кто сбежал от Псов… всегда находят.
Бонарт не ответил. Просто развернулся и пошёл в темноту. Впервые — по своей воле. Впервые — не как оружие, а как человек.
Но внутри его уже трещал металл. И с каждой трещиной он чувствовал: свобода — близко.
Тишина среди воев"
Они ушли от лагеря, не сговариваясь. Просто взглянули друг на друга — и пошли. Бонарт нес флягу, Ирэн — свой мешок с черепами. Лес был чёрный, мокрый, тяжелый от тумана и ветра. Ветки шептали, будто обсуждали их поступок. Но в тот вечер они шли не как воины и не как убийцы.
На старом мосту через пересохшую реку они остановились. Ирэн села на камень, не разжимая пальцев. Она никогда не говорила. Только смотрела. И Бонарт вдруг понял: молчание — тоже голос. Голос, в котором нет приказов, злобы и крови.
— Я отказался, — произнёс он глухо. — Сказал Нешемиру, что не пойду первым.
Он ждал реакции. Упрёка. Страха. Но Ирэн только чуть склонила голову — и достала из мешка череп. Маленький, детский. Она поставила его между ними. Бонарт вздрогнул.
— Это угроза?
Она покачала головой. Затем — пальцем дотронулась до черепа, потом до его груди. Потом — до своей. Послание было простым. "Я понимаю. Я тоже не хотела."
Он не знал, как это случилось. Не знал, зачем потянулся к ней. Они были грязные, израненные, с прошлым, которое топит даже зверей… но в ту ночь они прикасались друг к другу так, будто всё это — мир, война, Псы, проклятие — осталось где-то снаружи.
Они не говорили. Только дыхание, шорох ткани, слабые стоны и дрожь. Бонарт впервые за долгое время чувствовал себя не в клетке. Он держал её как нечто хрупкое, хотя знал: Ирэн сильнее многих мужчин.
Когда всё закончилось, она лежала у него на груди. Мешок с черепами был рядом. Как сторож их уединения.
— Спасибо, — прошептал он.
Она не ответила. Но пальцем начертила у него на груди знак. Полукруг и точка. Он не понял, что это значит. Но в эту ночь впервые поверил: он не один.
Глава: "Шаг в Тьму"
Ночь была полна тумана и предчувствий. Псы спали кто где — кто в грязи, кто на мешках из трухлявого сена, кто просто сидя, с оружием на коленях, не в силах полностью довериться сну. Лишь Клим Шатун тихо бродил между деревьями, ловя аромат крови и страха. Лишь Ларр Бессонный, как всегда, не сомкнул глаз, сидя неподвижно, будто мёртвый идол.
Бонарт стоял у краю лагеря, его плащ колыхался на ветру, как зловещее знамя нерешительности. За спиной — тени, кровь, Псы. Впереди — пустота, свобода, возможно смерть. А может, что-то живое.
Он медленно выдохнул. На поясе — всё: кинжал, скромный мешок с припасами, фляга с водой. Он не брал многого. Уходить с лёгким сердцем не получалось, но он хотел хотя бы уйти с лёгкими шагами.
— Ты куда, мальчик? — голос сорвался из-за деревьев.
Фикус. Он стоял, прислонившись к стволу, его лицо — как маска, с усмешкой, будто он давно знал, что это произойдёт. — В леса? Или в воспоминания?
Бонарт не ответил. Он сделал шаг — один, затем второй.
— Она стоит того? — продолжал Фикус, подходя ближе, — Или ты просто решил быть героем в собственной сказке? Мы оба знаем — таких сказок не бывает. Не среди нас.
— Я устал убивать ради тех, кто не знает, зачем убивает, — тихо сказал Бонарт, не оборачиваясь. — Я устал быть псом, который боится лаять не в ту сторону.
Фикус ухмыльнулся. — Это не ты устал. Это ты полюбил. А любовь, брат, хуже любой заразы. Она делает тебя мягким. Ломающимся. А ты ломаться не должен.
— Лучше быть сломленным человеком, чем цельным чудовищем, — Бонарт наконец повернулся. В глазах — решимость. Не гнев, не страх. Просто тяжесть выбора.