С Маныча бухали артиллерийские залпы… От Кулишева Буденный узнал, что вчера, получив посланное им оружие, Никифоров с отрядом вышел навстречу белогвардейцам, наступавшим на Платовскую. На Маныче, значит, шел бой.
Ревком заседал. На краешке стола секретарь Лобиков торопливо вел протокол в ученической тетради.
— Садись, Семен Михайлович, как раз кстати подоспел, — поднялся из-за стола Дмитрий Петрович Сорокин. Доброе лицо председателя ревкома было печально.
Члены ревкома выступали накоротке, горячо:
— Что будет, если белые ворвутся в станицу? Поднимут головы богатеи, коннозаводчики, мироеды. Не спустят тем, кто завладел их землей.
— Всем беднякам надо уходить из станицы…
— Активистам ревкома тоже надо уходить, а то задаром могут пропасть, а еще пригодятся…
За окном послышался стремительный топот копыт. На взмыленном коне подскакал Филипп Новиков, соскочил с коня, распахнув дверь, вбежал в ревком:
— С донесением от Никифорова.
Филипп протянул Сорокину пакет и отер рукавом обветрившееся, разгоряченное лицо.
— Где отряд? — спросил Семен Михайлович.
— Отходит к Козюрину, — глотая слова, сообщил Филипп. — Некоторые изменили нам, переметнулись к генералу Гнилорыбову, показали белогвардейщине броды. Теперь наседают на отряд вместе с белыми. За мной гнались, палили, едва уцелел…
— Погоди, — перебил Семен Михайлович. — Никифоров оставляет Платовскую без боя?
— Выходит, так…
— Но в Платовской силы отряда могли удвоиться.
Всякий, кто может держать оружие, встал бы на защиту дома, сестер, матерей… А впрочем, — задумался Семен Михайлович, — коли Никифоров решил отходить на Козюрин, у него есть на то соображения… Так что ж порешим, Дмитрий Петрович? — спросил он Сорокина.
— Белые будут в Платовской, по-видимому, сегодня же ночью. Активисты пускай уходят по одному и как можно скорее… — Сорокин помолчал. — А беднякам нашим всем все одно не уйти. Я предлагаю: выйти навстречу войскам Гнилорыбова с хлебом-солью.
— Что?! — возмутились ревкомовцы.
— Беру на себя. — Доброе лицо Сорокина стало мученическим. — Пойду навстречу и буду просить генерала помиловать население.
— В уме ли ты? Да он тебя первого прикажет в расход! — с возмущением воскликнул Семен Михайлович. Невероятным казалось решение Сорокина у лютейшего врага просить пощады! Драться насмерть — вот единственное решение!
Все заговорили наперебой. Никто не поддерживал Сорокина.
— Я поскачу в Козюрин, к Никифорову, — решил Буденный. — Кто со мной? Ты, Филипп?
— Я должен ответ получить.
— Вот он, ответ, — показал Семен Михайлович на Сорокина, поникшего головой. — Такой человек был Сорокин Дмитрий Петрович, а нервы сдали.
«За хлеб не расстреливают», — твердо верил Сорокин, добрая душа, никогда никому не причинивший зла.
На окраине станицы озверелые белогвардейцы уже врывались в хаты, разыскивая красных партизан, когда Сорокин с резным деревянным блюдом, на котором стояла деревянная же солонка, и вышитым полотенцем был прикрыт хлеб, спокойно и степенно, окруженный пожилыми станичниками, которых он сумел увлечь за собой, шел посередине улицы, не страшась выстрелов, с открытой головой, его густые волосы трепал ветер.
Сорокин встретился с подъезжавшим на сытом коне генералом уже за станицей. Гнилорыбов осадил коня, спросил:
— Эт-то что за манифестация?
Сорокин, держа на вытянутых руках блюдо, заговорил, но ветер относил его проникновенную речь.
— Я спрашиваю: эт-то что за ма-ни-фес-та-ци-я? — нетерпеливо повторил генерал, поежившись от холода и морща мясистое лицо.
— Самая злая сила, сам председатель ревкома Сорокин, ваше превосходительство, — подсказал кто-то у него за спиной.
— Председатель чего? Ревкома? — повторил генерал. И отрывисто бросил: — Всю эту делегацию расстрелять…
— Ваше превосходительство… — закричал Сорокин.
Но солдат с зверским лицом выбил у него из рук блюдо, хлеб покатился по мерзлой земле. Другой ударил его по лицу, остальные окружили станичников, их было одиннадцать.
Уже за спиной не взглянувшего на них Гнилорыбова раздалась беспорядочная стрельба. Расстрелянных оставили лежать тут же, в застывшей степи, и, обходя их, тяжело всхрапывая, шли белогвардейские кони.
Приказ генерала о расстреле встретивших его хлебом-солью станичников подал сигнал к бесчинствам. За все время своего существования Платовская не видела столько горя и ужасов. Людей вытаскивали из хат, убивали во дворах и на улице, под своими же окнами. За что? За то, что они всю жизнь маялись, бедствовали, а потом осмелились забрать землю, отобранную у богатеев. За землю люди расплачивались жизнью…