Проще всего было с привычкой: я нацарапал свое имя десять, двадцать раз и развесил по всем стратегическим местам в доме. Утром оно встречало меня на зеркале в ванной, на кофеварке. Днем — в различных уголках кабинета, повсюду. Иными словами, я не сводил глаз с Амбруаза Матьё.
Что стоило мне пары супружеских стычек.
Супруга. Ты помнишь, что в пятницу к нам придут Крабье? Убери это!
Я. Хорошо, пусть отдохнет.
Супруга. Кто?
Я. Память!
Однажды утром я разглядывал домашнюю библиотеку в поисках какой-то книги, как вдруг наткнулся на до боли знакомый томик. Так как фамилия автора мне ни о чем не говорила, я решил, что это мой труд, и достал его, намереваясь перечесть пару строк. Иллюстрация на обложке превратилась в ловкое типографическое решение: заголовок — «Овал!!» — начинался с продолговатой «о» выразительной формы, а два восклицательных знака, выполненных невероятно вытянутым жирным шрифтом, складывались в ворота для регби из двух стоек и добавленной перекладины. Открытая наугад страница отдаленно напоминала о чем-то, но я никак не мог установить связи между прочитанным и именем автора. Однако я обрадовался, что цвет обложки и видное место на полке позволят мне в любой момент проверить, как меня зовут, если записки исчезнут или потонут в бумагах, так как мои методы организации включали в себя анархическое скопление книг, блокнотов и документов.
Тренировка принимала самые разные формы. Я мог, например, призвать на помощь историю всей семьи, чтобы вспомнить фамилию. Она, очевидно, не отличалась никакой оригинальностью. Стараясь избежать появления полных тезок в телефонном справочнике, родители несколько недель подыскивали мне особенное имя. В то время и речи быть не могло об экзотике или излишней креативности, и служба регистрации гражданского состояния с похвальной, но смехотворной свирепостью следила за этим. Родители колебались, а мое рождение, случившееся на два месяца раньше, застало их врасплох.
Когда отца спросили, как он собирается назвать сына, он впервые узнал, что зачал самца. Открыв записную книжку, в которой упоминались святые того или иного дня, он поинтересовался у медсестры:
— Амбруаз сойдет?
Ему ответили:
— Вам виднее.
Тогда отец отправился в палату к жене, чтобы познакомиться со мной. Согласно семейному преданию, он взглянул на сына и спросил у новоявленной матери, не считает ли она, что этот сверток похож на Амбруаза.
Снова и снова я рассказывал эту историю своей кобыле, надеясь, что логика заключит пакт с памятью и облегчит мои страдания.
Однако такой подход — обыкновенное мнемотехническое упражнение. В рамках привычной деятельности оно многократно доказало свою эффективность, но ничто не гарантировало результата теперь: кляча выслушала историю раз двадцать, но узде по-прежнему противилась. Конечно, мне не стоило ограничиваться лишь именем, а по части фамилии семейное предание оказалось вовсе бесполезным.
Бесконечные прогулки по кругу, к которым прибегают наездники, чтобы скакун привык к человеку, седлу и весу, я заменил повтором имени, словно речь шла о наборе слогов, лишенном смысла, истории, значимости — в общем, меня. Чтение мантры прерывалось, только когда сбивалось дыхание: тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб. Руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма — и так далее.
Непривычное бормотание насторожило жену, она приоткрыла дверь в мой кабинет и, пожалуй, стала свидетельницей внезапного обращения в неизвестную разновидность буддизма с самой нарциссической мантрой в моем исполнении.
— Дорогой, у тебя все хорошо?
— Да-да, Паскаль, не волнуйся, все нормально. Я работаю. Тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб-руаз-ма-тьё-амб.
Под конец дня слоги, конечно, лишились смысла и запомнились, только не в качестве имени, а как результат деятельности, которой я предавался, перебирая эти бесконечные четки. Я уснул, надеясь на утро, которое вечера мудренее, и оставил память работать в свое отсутствие. Проснувшись, я понял, что потерпел поражение: чертова кобыла неслась галопом по зеленым лугам мимо знакомых лиц и воспоминаний, но посреди прерий зияла яма, и она упорно, из вредности даже не собиралась преодолевать это препятствие.
Конечно, я был разбит выходками памяти, но не сломлен. Если не отклоняться от темы, здравая практика дрессировки требует, чтобы за кнутом следовал пряник. Поэтому я слащаво призывал сбежавшую лошадку, шептал ей на ухо, как в голливудских фильмах, комплименты и долго гладил гриву. Эта часть тренировки сводилась к легким заданиям, этаким лакомствам, к которым она привыкла, и за успешное выполнение ей полагались незаслуженные восхваления. Память, дорогая моя, ну-ка перечисли всех королей Франции, начиная с Гуго Капета. Милая моя, какой французский департамент обозначен номером сорок восемь? Сладкая моя, прочти басню «Бык и лягушка». Память, о, память моя, напой припев из «Медитации Таис». А имена четырех сестер Поляковых припоминаешь, хорошая моя? Вдруг, без объявления войны: кстати, дорогая моя память, а как меня зовут? Ладно, ничего страшного, я утомил тебя всеми этими вопросами. Уверен, ты вспомнишь.