Я не собирался делать исключение и держал его, как и всех остальных, в полном неведении относительно моей проблемы. Повезло, что в статье журнала «Неврология» появилась только первая буква моей фамилии: если бы кто-то из моего окружения, что маловероятно, наткнулся на этот текст, я бы все отрицал. У меня, конечно, редкое имя, но не эксклюзивное. Медицинская тайна заставила Шюпу и Суля молчать. Только жена могла выдать тайну, но она не собиралась распространяться о мужнином недуге и поклялась, что будет нема, как карп в могиле.
Я выдал себя самым банальным образом, какой только можно вообразить, и не без стыда в этом признаюсь — алкоголь, коварный алкоголь развязал мне язык, и я нарушил данное себе слово.
Однажды вечером наши жены отправились в кино, намереваясь полюбоваться голливудским актером, который наскучил их мужьям, и Гаспар твердо решил угостить меня вином из Сен-Сардо, у которого, по его словам, были все шансы показать себя и прославиться, после чего мы уже не сможем себе позволить этот нектар — в общем, дело оказалось срочным.
Он принес ящик с шестью бутылками. Мы выпили то, что в нас влезло, и решили, что поводов осушить остальное за ужинами вчетвером будет предостаточно. Навестив недавно свою семью в Испании, Долорес привезла ветчину, которую само Провидение и Божья длань сотворили в вечности, дабы воздать должное напитку из Сен-Сардо.
Как мы и ожидали, от ветчины захотелось пить. Оживленная первой бутылкой беседа превратилась за второй в пылкую, а на середине третьей Гаспар со слезами на глазах предсказывал блестящее будущее новому поколению дирижаблей. Расчувствовавшись ничуть не меньше, я предался воспоминаниям о восхитительных пасах и воспевал красоту точных голевых подач, после которых мяч пересекал все поле и оказывался в ангельских руках мастера, а мгновение спустя взмывал ввысь — по направлению к воротам. Мы строили теории: неужели совпадение, что обтекаемая форма завтрашних дирижаблей и мяча для регби — овальная?
Заметив, что Гаспар уже во второй раз за пять минут сравнивает горячий воздух воздушных шаров с инертным газом дирижаблей, я вдруг понял: мой друг расклеился; взволновавшись, Гаспар признал, что я прав, увы, он повторяется, стареет и иногда впадает в маразм. Покончив со стенаниями, он торжественно попросил меня помочь ему покончить со всем этим в день, когда я пойму, что он окончательно спятил.
Тогда, окрыленный дружбой, эмоциями и вином из Сен-Сардо, я во всем сознался и рассказал о плановом осмотре, ужасной правде и тщетных попытках обрести собственное имя.
Конечно, Гаспар не поверил. То есть, например, сегодня вечером я не помню, как меня зовут? Ну-ка, ну-ка! Даже после нескольких бокалов вина из Сен-Сардо ничего не всплывает? Вот это да!
— Возьми себя в руки, Станислас Ферма, соберись! — воскликнул он.
Я ответил:
— Естественно, ты только что назвал мое имя, оно у меня на слуху, поэтому я помню. Но назови меня через пару минут Жереми Котийон или Владимир Шу, я в ту же секунду признаюсь, что так меня зовут.
Станислас Ферма? Засомневавшись, я достал удостоверение личности из кармана.
— Ах вот что, я понял. Знаешь, Гаспар, невролог поставил на мне целую серию подобных опытов и убедился, что я не вру.
Я сходил за экземпляром «Неврологии» и показал статью Шюпу.
Моя история потрясла Гаспара. Действие нектара из Сен-Сардо словно в миг развеялось. Друг умолк и задумался.
— Ну и что? — спросил он наконец. — Тебе-то какая разница? Пока ты помнил свое имя, разве была от него польза? Звонит телефон. «Алло, это Амбруаз Матьё?» Ты знаешь, что обращаются к тебе, потому что это твой телефон. Возразишь: а бюрократическая возня? Что ж, в таких случаях, если вдруг засомневаешься, всегда можно спросить у Паскаль. Уверен, она-то помнит, как тебя зовут. Ну и самое простое решение: запиши имя на бумажке, и все.
— Но я написал его на целом ворохе бумажек! По всему дому развесил! Когда приходят гости, я все это прячу.
— Глупости. Брось. Имена нас не определяют. Это просто мишура.
Гаспар так возгордился сравнением с мишурой, которое, очевидно, нашел на дне бутылки, что возвращался к нему несколько раз, словно там крылись ответы на все вопросы и тайны мироздания.
Я не мог смириться и свести все перенесенные тревоги и потуги к незначительной мелочи. Я пытался объяснить другу свои чувства: мысль о том, что в мозгу появилась какая-то отчетливо воображаемая мной дыра, не давала покоя. Конечно, урон ограниченный, но серьезный. Провал в памяти ощущался как зацепка на спине: поначалу ее не замечаешь, но затем распускается весь свитер. Или как окурок. Точнее, как долго тлеющий окурок, по вине которого по всему региону мог заполыхать пожар. Кропотливая работа, которой я подвергал свою память, походила на крючок для вязания или стакан воды, вылитый на окурок, и казалось, еще можно было все спасти. Одновременно с этим забытое имя служило опорой и зацепке, и опасному окурку — роковой знак неизбежного хаоса. Как скоро ситуация ухудшится? Когда разгорится огонь? Ответа я не знал. Убежденность в неминуемой катастрофе росла, а неведение о том, как она наступит, превратилось в пытку — ничего общего с обыкновенными административными неприятностями, к которым недальновидные, приземленные умы пытались свести мою проблему.