— Представляешь масштаб революции, Амбруаз? Жестокость переворота? Глубину травмы, нанесенной юному созданию? Круглые какашки заменили ракушки, вшивый хлев вырос на месте укромных уголков среди скал, а тонкие ароматы морских брызг вдруг крепко завоняли шерстью парнокопытных. А все почему? Потому что полуграмотный или подвыпивший деревенщина не смог нормально записать фамилию предка в приходской книге!
— Бедняга Гаспар, и как тебе удалось залечить рану, разверзшуюся в едва сформировавшейся личности?
— Такое нелегко пережить. Только вообрази потрясение! Славная родословная отважных моряков и пенистых волн канула в бездну, забрав с собой мою личную мифологию. Канула. Хуже того, ее без тени стыда сожрал жадный краб, служивший мне до того момента тотемным животным. И кто его заменил? Чумазое создание, выбравшееся на полусогнутых ножках из хлева, сложенного из сухих камней, под начальством грязнули, который едва наелся проса и намеревался мозолистыми руками передоить стадо тщедушных коз. Ох! Прощайте огни одинокой лодки, качающейся в нескольких лье над бездной! Тот, кому суждено карабкаться, не взлетит. Такое вот у меня трухлявое, сгнившее изнутри генеалогическое древо. Поскольку я не собирался разрываться между бескрайним морем и какой-то дырой, то решил, что мне глубоко плевать. И знаешь что? Если имя сыграет со мной ту же шутку, что и с тобой, я даже вслед ему не посмотрю.
Под конец Гаспар поинтересовался:
— Ну что? Понравилась моя история? Немного полегчало?
Я задумался.
— Хорошая попытка, Гаспар, но нет. Наверное, потому, что я не ходячая метатеза.
В замочной скважине повернулся ключ — жены вернулись.
— Все хорошо, мальчики? — спросила Долорес и поинтересовалась, о чем мы беседуем.
— Он обзывает меня метатезой, — ответил Гаспар.
Долорес взглянула на пустые бутылки и, пожалуй, поняла смысл слова «метатеза».
— Машину поведу я, — решила она.
И они уехали.
Неожиданный поворот
Ах! Сегодня утром я проснулся здоровым человеком!
Осознание собственного исцеления настигло меня мгновенно. Вряд ли кто-то после пробуждения первым делом думает проверить, помнит ли он свое имя. Чаще всего мы думаем, какой сегодня день. Путешественники могут засомневаться насчет страны, в которой находятся. Для того, чтобы задаться вопросом «как меня зовут?», нужно быть шпионом под прикрытием или кем-то вроде меня. Вот почему мне следовало догадаться, что произойдет нечто грандиозное, однако вместо этого я встал и задумался, какой сегодня день недели.
Больной человек, очнувшийся от счастливой амнезии сновидений, первым делом исследует собственное тело, ищет признаки поразившего его недуга и подмечает изменения. С тех пор, как со мной приключилась известная оказия, я по-другому и не поступал: каждый день начинался с проверки, полегчало ли мне и не вернулось ли имя. Наверное, дело дошло до некоторой доли смирения, поскольку никаких перемен не наблюдалось, и я не заботился о своем имени больше, чем вчера. Единственное, что я заметил, — это тошнота, настолько легкая, что и внимания не обратил. Сначала я подумал: «Какой сегодня день?» Затем: «Чем я собирался заняться?» Как вдруг: «Амбруаз Матьё».
Амбруаз Матьё?
Амбруаз Матьё!
Наконец: «Разбудить жену и сообщить новость?»
Супруга не любит, когда ее будят. Для этого нужен весомый повод, а у нас с ней сильно расходятся взгляды на выдающееся и рядовое. Самое главное — поспать еще полчасика. Я предоставил ее сновидениям и спустился приготовить завтрак.
За этим нехитрым занятием я полностью поддался потоку мыслей, как бывает, когда выздоровел, но не можешь не думать о затянувшейся ране, об исчезнувшем синяке. Прямо тянет пощупать то место, изучить его со всех сторон, поэтому я обратился к самому себе: «Ну что, Амбруаз Матьё? Похоже, вы выздоровели, Амбруаз Матьё? Вас по-прежнему зовут Амбруаз Матьё, Амбруаз Матьё?»
Я случайно налил себе двойную порцию кофе и чуть не намазал на хлеб горчицу вместо абрикосового варенья.
Когда Паскаль спустилась, я встретил ее словами: