В этот момент вы уже представляете себе синефиолетовый оттенок, который, стараниями этой мастерицы, будет неделю за неделей окружать то, что осталось от вашей шевелюры.
Почтальон привыкнет доставлять вам слуховые аппараты, а вы, слепой, словно крот, поселитесь отныне на первом этаже в ожидании, пока ко второму проведут спасительный подъемник.
Раньше ласточки вили гнезда под вашей крышей, а теперь стервятники кружат над каминной трубой. Некоторые из них приносят в клюве предложения продать дом или оформить завещание.
Кстати, вы уже пробовали выбраться из ванны с дверцей? Залезть туда не составляет труда: дверца захлопывается, из крана течет теплая вода, вы плещетесь и радуетесь купанию. Под конец процедуры возникает дилемма: либо вы перешагиваете через бортик ванны, как раньше, но тогда зачем дверца? Либо вы спускаете воду, чувствуя, минута за минутой, как вас пронзает влажный — в вашем возрасте смертоносный — холод, и лишь потом высвобождаетесь. Один только факт того, что торгаши предлагают вам установить ванну с дверцей, свидетельствует об их полной уверенности: вы уже достаточно ослабли, чтобы верить в подобного рода глупости. Однажды вы допустите роковой промах и забудете спустить воду перед тем, как открыть дверцу, а ваши любящие дети только того и ждут, чтобы подыскать заведение, где о вас позаботятся, заставляя разучивать и распевать песни, которые старики не пели уже в вашем детстве.
Но что-то я увлекся.
Заметьте: все эти признаки старения, которые приходят по почте или отображаются в интернете, не связаны с вашим истинным одряхлением.
Подъемник в доме должен насторожить шестидесятилетнего, который раньше вприпрыжку поднимался по лестнице, а ванна с дверцей — предупреждение вам, привыкшему распевать во весь голос оперные арии под бодрящим душем. Все эти знамения переносятся на первое, уже упомянутое испытание — разницу между текущим годом и годом вашего рождения, то есть ваш возраст, и лишь он задает старт веренице головокружительных вариаций. Врач с дирижерской палочкой в руках, оркестр из торгашей и спекулянтов, хор медсестер, нотариус у микрофона — все это под навязчивый и неудержимый ритм похоронного «Болеро».
Да, что-то я и вправду разошелся. Эй, успокойся, ты… как там тебя? Амбруаз?
Я наблюдаю. Не только за листовками в почтовом ящике и таргетированной рекламой в интернете — к ним я не имею отношения. Это все мошенники, мечтающие нахлобучить стариков, продавцы, чьи чемоданы ломятся от подгузников для людей преклонных лет, — я презираю аферистов, их мерзкие предрассудки и жалкие уловки. Я наблюдаю за собой. Ищу знаки, которые подает мое тело. Со всей серьезностью отношусь к покалыванию в боку, к ломоте, явившейся просто так, без физической нагрузки (а откуда ей вдруг взяться?), к дивану, который пленит меня все сильнее и сильнее. Кроме того, хромая аргументация, труднопроизносимые слова, шамканье. А еще стыд за свой возраст (в результате простых вычислений, о которых я уже упоминал), боязнь клока волос в ухе, который вдруг вырос за одну ночь. А самое главное — потеря памяти.
Невозможно уследить за всем, поэтому я направил все свои силы на мощнейший источник беспокойства для всех, кому перевалило за пятьдесят, — на память. Я безустанно тренируюсь. Заучиваю наизусть басни Лафонтена, сложные песни, восемьсот пятьдесят слов самого длинного предложения из «В поисках утраченного времени». Бормочу их на ходу, бодро шагая, — еще одно полезное упражнение. Скорее всего, я развалюсь на части, поскольку в теле уже заложено несколько бомб замедленного действия, я это знаю, но сделаю все, чтобы память продержалась дольше всех. До настоящего момента так и было.
Думаю, здесь мнения сходятся: первое, что исчезает, — имена собственные. Я слежу за ними пристальнее, чем за всем остальным. Забыв одно из них, я запрещаю себе прибегать к простым средствам, например к интернету, и выискиваю его среди хитроумных извилин в черепной коробке, методично поджидаю, перебирая алфавит, пока не доберусь до буквы, с которой начинается беглец. Подпрыгнув от неожиданности, я делаю вид, что сдался и переключился на другие занятия. Ничего не подозревающее слово высовывает нос из-за стены, как ребенок, играющий в прятки, и тут я прыгаю на него, хватаю, тормошу и угрожаю: «Больше так не делай, засранец». Я наказываю его, произнося вслух снова и снова, пока слово не выбьется из сил и не потеряет всякое значение из-за повторов. Почуяв победу, одержанную где-то на задворках неокортекса, где зажали негодника, я ослабляю хватку, и слово сдается: я знаю, это не повторится. Я поймал его.