С этой стороны ситуация сводилась к известной нормальности и не требовала борьбы: ненадолго отступившее зло вернулось, набравшись сил. Я всячески обдумывал свое положение, смотрел на него с разных углов: иногда оно казалось мне прискорбным, а иногда я обретал умиротворение человека, которому уже нечего терять.
Тем не менее среди этой бури в черепной коробке оставался островок непоколебимости: что бы я ни выбрал, бороться или жить без имени, я ни слова не скажу о рецидиве — никому.
Чтобы окончательно утвердиться в этом решении, я представлял себе сценки с разными собеседниками.
— Гаспар, снова началось: я не помню, как меня зовут.
— И это все, что ты придумал, чтобы найти повод выпить? Ну же, дружище! Поищи себе другую жилетку, в которую можно выплакаться.
— Паскаль, я знаю, что был невыносим во время болезни, но на этот раз я оставлю тебя в покое и ничего не скажу.
— Не оставляй меня в покое, Амбруаз Матьё, любовь моя.
— Дети, простите, у меня рецидив. Если я временами покажусь вам чудаком, то причина, скорее всего, в этом, но я постараюсь не подавать виду. Поверьте, это ради вас самих.
— Папа, ты всю жизнь чудачишь. Иногда это даже забавно.
— Папа, я понимаю: это все, что ты придумал, чтобы заинтересовать окружающих, но я ничуть не расстраиваюсь. Напротив, это напоминает мне о детстве и твоих перепадах настроения.
— Долорес, я просил Гаспара ничего не говорить, но прекрасно знаю, чего стоит его слово. Он уже рассказал тебе?
— Амбруаз, я могу быть с тобой честной? Мы с Гаспаром хотели бы, чтобы ты сменил пластинку. Эта история уже действует на нервы. Плюс для тебя состоит в том, что я не стану болтать о твоей болезни, поскольку никому это уже не интересно. Моя репутация веселушки под угрозой.
— Доктор, вы скажете, что у меня нет воображения, но я опять не могу вспомнить собственное имя.
— Что ж, так суждено. Вам, пожалуй, лучше к этому привыкнуть, не так ли? Природа, друг мой, природа! Она всем заправляет.
— Доктор, я долго колебался, но… надо все вам сообщить: я не выздоровел. Опять забыл имя. Научными средствами и разными машинами вы доказали, что я не притворяюсь, и вот. Снова началось.
— Послушайте, друг, то, что я вам скажу, не очень правильно с точки зрения этики, обычно я избегаю шокировать пациентов, но слушайте: вы доконали меня с этой странной болезнью. О ней ничего не написано, она появляется сама собой, исчезает когда заблагорассудится — наверное, ездит в отпуск на море — и возвращается в любой момент. Вы хотите взять у меня абонемент? Я же рекомендовал записаться к психиатру. Вы меня послушали? Нет. Я так и знал. Что ж, в таком случае, раз вы не хотите лечиться, я бессилен. Идите, не знаю, к шарлатанам, гадалкам, ароматерапевтам, экзорцистам, к моей свояченице, в конце концов, но в науке вам делать нечего. Я ясно выразился?
— Яснее некуда, доктор, я вас прекрасно понял. Не забудьте сообщить мне адрес вашей свояченицы. Мне не довелось познакомиться с этой мадам, но очень вас прошу передать ей мои наилучшие пожелания. Прощайте, доктор.
Довольно депрессивные сценки разыгрывались у меня в голове, не правда ли? Поэтому: ничего. Ни слова. Никому.
Может, я и не помню свое имя, но знаю, где его найти. У меня есть документы, водительские права, паспорт. Если засомневаюсь, увидев фамилию адресата в письме или мейле, то попросту сравню ее с тем, что прочту на моем удостоверении личности. Все это можно делать тайком. Мне не понадобится помощь.
Не обещаю, что не стану время от времени дрессировать память, повторять, словно мантру, имя и фамилию, но все это я буду проворачивать у себя в кабинете шепотом. Попробую применить стратегию соблазнителя: притворюсь, что мне все равно, что смотрю в другую сторону, а когда имя притомится, перейду в атаку и изображу страсть.
Именно изображу, потому что причуды беглеца меня уже тоже достали. Думаю, в последние годы жизни у меня найдутся дела поважнее, чем гоняться за ним. Хватит.
Нельзя сдаваться и бездействовать, но теперь мой подход будет отличаться самой тщательной скрытностью. Не выдавать себя — ни в коем случае.
Вскоре я обнаружил, впрочем без особого удивления, что иметь или даже помнить имя вовсе не обязательно в повседневности. Надо поинтересоваться у глухих, но, кроме самого первого случая в зале ожидания, провал в памяти никак больше себя не обнаруживал. Национального идентификационного номера (его, кстати, я помнил наизусть) вполне хватало в любой ситуации. Конечно, не в вопросах любезных прозвищ, но, когда упоминались цыплята, утята и крольчата, я мог с точностью определить, ко мне ли обращается собеседник.