— Монтень.
— Неважно, один другого стоит.
— Да, но Монтень написал «Опыты». Уже по названию ясно, что это великая книга о регби.
— Согласен. А ты хитер. У каждого свои увлечения. Мне вот хватило одного имени первого воздухоплавателя, чтобы задать направление всей жизни или, по крайней мере, тому, что есть в ней стоящего, — полету на воздушном шаре. Когда мне было лет десять, я это никак не объяснял. Мне просто хотелось стать Пилатром де Розье и примерить на себя чарующие слоги. Но позже я поразмыслил об этом.
Он налил шампанское, поднял свой бокал и проорал:
— За Жан-Франсуа Пилатра де Розье!
Я завопил, вторя ему. Мы провернули ритуал еще раз. Гаспар отметил, что одна из первых вольностей, которые подарил нам вольный полет, — это возможность оглушительно кричать, никого не потревожив.
— К несчастью, — добавил он, — зачастую подобные палеты притягивают туристов, сюда могут поместиться до восьми человек. Как правило, они не знают имени ни первого воздухоплавателя, ни остальных и не смеют кричать. Но нам ни к чему сдерживаться. За великого, несравненного Жан-Франсуа… Пилатра де Розье!
Я прокричал имя вместе с ним облакам и ангелам.
— Ты прав, легчает мгновенно. А что насчет самого имени? Ты докопался до его магической тайны?
— Могу лишь объяснить, какие эмоции оно вызывает у меня. Для начала, «Пилатр» — странное слово, не правда ли? Не самое приветливое. Сложно не расслышать в нем «Пилат», а этого человека вся христианская цивилизация не торопится восхвалять. Его имя связано с трусостью и неприкрытой безответственностью, верно? Также в «Пилатр» можно уловить «пилястр», но это, наверное, больше из области этимологии. Мне совсем не нравится слово «пилястр»: оно напоминает о высокомерной архитектуре и добела напудренных маркизах, не думаешь? Кроме того, эти странные три буквы «атр» ассоциируются у меня с не самыми приятными словами: «педиатр», «психиатр», «физиатр» или вообще какой-нибудь «гастролатр»… Однако, подолгу размышляя над этой фамилией, я нашел в ней и кое-что положительное: Пилатр, словно древний астролатр, не сдается и следует своей страсти к небесным светилам. Кроме того, пилястры походят на столбы, непоколебимые колонны, на которые можно опереться смело, без всяких опасений. Их можно не избегать, как ты поступаешь с бортом гондолы.
— Я и вправду держусь от него подальше. Пейзаж отсюда виден прекрасно, ни к чему рисковать жизнью.
— Наконец, самое главное — «театр». Очаг горячего воздуха, вдохнувшего жизнь в неподвижную материю. В самом сердце фамилии Пилатр де Розье есть этот «театр», в котором горит пламя первопроходцев, перешедшее в современные горелки в центре нашей гондолы. Признай, ну удивительно же!
Я признал. Я даже подумал: самый подходящий момент поднять бокал и прокричать:
— За театр Пилатра!
— Ведь ты заметил, что на этом фамилия не заканчивается. Там есть сюрприз — Розье… После решительного взлета первого слова, терпкого, сложного, богатого, многогранного, но в конце концов неудобного, театр покрывается цветами и наполняется ароматом из детства благодаря протяжной «з»! Разве ты не понимаешь: все то, что мы переживаем сегодня утром, вписывается в эту фамилию? Буквально только что: мучительные маневры, осторожно расстеленная ткань, по всем правилам распластанная по мокрой от росы траве под небом, еще затянутым ночными тучами. Зажигается огонь, вдыхается жизнь, как вдруг — сюрприз. С высоты полета поля, города и заводы внизу превращаются в яркое цветочное поле, а мы, словно дети, аплодируем спектаклю!
Он снова разлил шампанское по бокалам, и мы проорали очередной тост.
— Ну и как товарищу Пилатра тягаться с подобным? — продолжил мой пилот. — Франсуа Лоран д’Арланд. Ужасно. Жалко. Ни один десятилетний мальчишка не захочет воплотить свою мечту, опираясь на эти слоги! В имени Франсуа Лоран д’Арланд нет ничего от воздушного шара. Рантье, богатенький отпрыск угасшего сословия. Эта фамилия буквально прибивает к земле — ноги вязнут в глине его предков.
Я заметил, что Гаспар уже давно не притрагивался к горелке. Он показал на кривую высотомера:
— Это потому, что мы снижаемся, мой дорогой.
Мы и вправду теряли высоту. Мой товарищ довольствовался тем, что время от времени подкармливал шар горячим воздухом и поддерживал судно на желаемом уровне. Пока мы приземлялись, он довел до конца свою теорию об именах собственных.