Мой друг Гаспар считает, что имена собственные забываются наравне с другими, разве что для обычных слов имеются синонимы, из-за чего потеря ощущается не так болезненно. Это верно. Поэтому я столь же пристально слежу за нарицательными и подвергаю их той же суровой расправе. Как-то раз я забыл слово «граммофон». Поймав его за хвост, я объяснил ему: если он исчез из нашей жизни, это еще не значит, что он сбежит из моей памяти. Пока я жив, нравится ему или нет, он будет там сидеть, как бы ему ни хотелось сигануть в забвение, что понятно для подобного предмета с печальной участью — пыльные чердаки вместо блестящего будущего. Безжалостно напомнив граммофону о его суровой реальности, я решил включить доброго полицейского и похвалить его. Ты, конечно, оригинал, «граммофон», только посмотри на себя: сколько тебя ни мучили произношением, ты сохранило обе «м» — заупрямился и выстоял. Здесь кроется твое лукавство — самостоятельность, достойная денди. Все ошибаются, когда тебя пишут, а ты веселишься своим проделкам каждый раз. За это мы тебя и любим. Больше так не делай, засранец.
Надо его растормошить.
Вот как в моем возрасте (я бы с радостью сообщил вам свой год рождения и год, в который пишу, и вы бы с легкостью посчитали) я наслаждаюсь памятью, вызывающей зависть у тех, кто намного моложе меня. Места, даты, имена собственные, цитаты великих и — лукавства ради — малоизвестных писателей — все это приходит мне на ум в мгновение ока и без усилий. Мне говорят: повезло. Я великодушно соглашаюсь списать на удачу плоды безустанной бдительности. По какой-то непонятной аналогии окружающие полагают, будто мои артерии, мышцы, воображение, аппетит, любопытство и все остальное находятся в том же чудесном состоянии, что и память двадцатилетнего юноши. Льстивое заблуждение.
Однако одно имя — то, которое я должен забыть в последнюю очередь, то, что должно сопровождать меня в предсмертной агонии, — предало меня. Мое собственное. Уверен, это временно.
Но беспокоиться есть о чем.
Снимок
Первое слово успокаивает — «снимок». Эпиналь, Эпиналь, время остановки — две минуты. Посещение заведений Пеллерена, основанных в 1797 году. Детство, наивность, свежесть и сказки про папеньку Бобра. Отличное начало, но, как и юность, очень мимолетное. Ах! Появляется медицина, чтобы подсластить нам пилюлю.
Магнитно-резонансная томография. Вот тут стоит обеспокоиться. Какие-то неосязаемые волны. Снимок казался более конкретным и материальным. Какой еще резонанс? Откуда он возьмется? Почему колокольный звон, набат невидимым эхом разносится по сельской местности, взволновав людей и животных? Где меня запрут? Что это за бесконечно отскакивающие от стен писки, явившиеся из ниоткуда? Кроме того, можно ли сравнивать эти звуковые волны, хлещущие на скорости триста сорок четыре метра в секунду, с морскими?
А вот и нет: название уже на это указывает. Волны не звуковые, а магнетические, и лично я не понимаю, что значит резонировать магнетически. Я смутно припоминаю магнит в форме подковы, который был у меня в детстве. Между двумя частями резонирует магнетизм, мечась на сумасшедшей скорости, — и я посередине этих вил. Магнетизм проходит сквозь меня, разоблачая по пути все тайны: подозрительную растущую кисту в слуховом нерве и причину, по которой я сюда пришел. Кто знает, возможно, именно в ней и кроется микроскопическая пропасть, поглотившая мое имя.
В детстве магнит меня и впечатлял, и волновал. Две силы, две прихоти. Его забавляло щекотать кончик иглы, помещенной с предельной осторожностью в стакан воды, и указывать на север. Разве существует что-нибудь более странное и абсурдное, чем эта одержимость севером? Ничего не сбивает с толку сильнее невинной иглы, подчинившейся безумному магниту. Крошка, извлеченная из набора для шитья, вдруг притягивается к краю белых медведей и эскимосов. Подобные явления — так называемые чудеса науки — меня, мальчугана, скорее беспокоили, чем притягивали, и я старался не увлекаться подобными экспериментами. Теперь я собирался нырнуть в самое сердце этой тайны, окончательно попрощавшись с милыми, наивными снимками Эпиналя.
Сначала я следовал за медсестрой в помещение с двумя выходами: один — в зал ожидания, второй — к непостижимым загадкам. Иными словами, к шлюзу, от одной только мысли о котором вам поплохеет. Девушка обращалась ко мне, словно к малолетнему ребенку:
— Что такое, месье Матьё? Мы сегодня витаем в облаках? Замечтались?
Проверка опросника. Еще в зале ожидания я ответил на все письменно, теперь — дознание. У вас нет кардиостимулятора, месье Матьё? Брекеты? Грудные импланты?