Супруга
— Ну что? — поинтересовалась жена, когда я вернулся.
— Ничего особенного: особых изменений нет, волноваться по-прежнему не о чем. Продолжаю наблюдаться, через год — на МРТ. Вот и все.
— Успокоился?
— Да, конечно, я особенно и не волновался.
— Прекрасно. Тогда объясни, что с лицом?
Я стал неубедительно отпираться:
— В смысле? Нормальное у меня лицо.
— У тебя вид человека, который изо всех сил пытается улыбнуться, но мышцы у скул отказали. Словно ты хочешь честно и прямо посмотреть собеседнику в глаза, но взгляд невольно убегает. Как будто тебя замучили колики, но ты стараешься не подавать виду. В общем, ты выглядишь как лжец.
От супруги ничего не утаишь. Иногда мне хочется приберечь пару секретов чисто для себя. И я пытаюсь.
— Ты таскал конфеты из коробки, которую принесли Карбье?
Еще задолго до ответа она сверлит меня глазами, и от этого взгляда, словно от сильной дозы сыворотки правды, можно умереть раньше, чем успеешь признаться.
— Э-э-э… Нет. Хотя, раз уж ты спросила, все-таки да… Может, вчера вечером после ужина? Да-да, теперь припоминаю, ты абсолютно права, наверное, взял конфетку. Маленькую.
— Дорогой, имеешь право. Бери любые конфеты, какие захочется, даже большие. Только потом не жалуйся, если… — И так далее и тому подобное.
В этот раз я даже не пытаюсь отпираться:
— Да, результаты осмотра хорошие, Паскаль, но есть кое-что еще. Сейчас расскажу.
Понимаешь, я переживаю. Со мной никогда раньше такого не случалось.
Более того, у тебя же память как у слона; наверное, ты думал, что избежишь подобных проблем, верно? Попробуй выспаться. Если не пройдет, запишись к доктору Суля.
Суля — мой лечащий врач. Я выбрал его, потому что фамилия напомнила мне о бывшем игроке тулузской команды. Пусть щуплый доктор недотягивает до габаритов регбиста, почему бы и нет.
Маразм
Шли дни — и ничего.
Имя витало где-то рядом. Если точнее, вертелось на языке. Таилось где-то в памяти, пряталось за спиной и таращилось на меня: я здесь, но никуда не вылезу. Чтобы просто насолить.
Обычно по утрам я открываю ставни высоких окон и чихаю от свежего воздуха: неподготовленный человек впечатлится, но очередь редко превосходит двенадцать раз. Добравшись до финала, я чувствую иногда, что последний чих не торопится, щекочет носовые пазухи и дразнится — безусловно, из озорства. Когда он подкатывает, я закидываю голову, верхняя губа задирается — и ничего.
Через несколько дней после МРТ мое почти незабвенное имя поставило меня в ситуацию, схожую с предвосхищением чиха. Я уже собирался вот-вот выдать, как меня зовут, — и ничего.
Обстоятельства погрузили меня в тоскливое состояние. Я скупо отвечал на вопросы супруги, беспокоящейся о моем здоровье. Прочитав несколько страниц, я закрывал книгу, не имея ни малейшего понятия, о чем она. Я плохо спал: мне не удавалось продвинуться дальше пограничной дремоты, из которой меня выдергивало внезапно вернувшееся имя — но я обманывался. В кошмарах я видел самого себя гонящимся за именем по бескрайним коридорам с книжными полками, по страницам из песка бесконечного словаря или по лабиринтам личного дневника, пробираясь сквозь насмешливые взгляды бывших коллег.
Пожалуй, беспокойство могло бы перерасти в раздражение, если бы имя спряталось глубже, и я счел бы его потерянным навеки. Иногда я даже надеялся, что так и произойдет, и приготовился пожертвовать кучей имен собственных, которые хранились в памяти долгие годы и не собирались сдаваться старческой амнезии — ведь именно старость сыграла со мной злую шутку, рассердившись на мое сопротивление всем тем несчастьям, которые она хотела на меня обрушить. Решил пойти против моих законов? Получи свое наказание.
Иному мое отчаяние показалось бы скорее комичным, чем трагичным. Одну из известных «характерных голов» скульптора Франца Ксавера Мессершмидта иногда называют «Чихающий». Она ни у кого не вызывает жалости — лишь смех. Однако, если задуматься, человек, застывший в вечном ожидании грядущего чиха, подвергается худшим мукам тартара. Поэтому мне не хотелось даже делиться с кем-то горем: вряд ли отыщется наивный собеседник, готовый поверить в мои россказни. Рентгенолог отшутился, заметив мою обеспокоенность, и этого было достаточно, чтобы понять, какой прием мне уготован, — я ввел в курс дела только супругу. Поняв, что подробности степени моего отчаяния и бесконечные жалобы на жизнь лишь утомят ее, я решил помолчать.
Лучше, наверное, забыть об этом провале в памяти. Не думать о нем, воспринимать как любопытный, но незначительный факт. В конце концов, привыкаем же мы к продолжительному недомоганию — моя ситуация мало чем отличается от мигрени, болезненных десен или шума в ушах. Однако она ощущалась скорее как сломанное ребро, когда достаточно вздохнуть или рассмеяться, и страдания начинаются снова: все возвращало меня к имени, день и ночь я был одержим яростью и стремлением узнать, как меня зовут.