Серые «Жигули» с водителем и тремя пассажирами подъехали к Институту в самое неподходящее время — в разгар обеденного перерыва. Притормозив у ворот, водитель несколько раз нетерпеливо посигналил, и через некоторое время отворилось окошечко двери, в котором показался глаз и кусочек потной лысины одного из охранников. Увидев машину, которую он, по всей видимости, хорошо знал, охранник махнул рукой, и ворота стали медленно раскрываться. Предупредительность институтских сторожей объяснялась просто — обычно рядовые сотрудники Института добирались до работы на электричке, благо до ближайшей станции было рукой подать, а директор и его замы приезжали на черных «Волгах» и блестящих иномарках. Единственным человеком, который, с одной стороны, был обеспечен достаточно, чтобы иметь собственный автомобиль, и являлся слишком почтенной фигурой для того, чтобы вместе со всеми трястись в электричках, но, с другой стороны, в силу не менее определенных причин не имел права уж слишком выделяться, был начальник пресловутого первого отдела, а проще говоря — главный стукач Института, бывший товарищ, а теперь начинающий господин Виталий Павлович Топорков. И если вахтеры могли строгости ради отвлечь своими пустыми формальностями от неотложных дел какого-нибудь зама помельче рангом, то всякий из них знал, что с Топорковым таких шуток шутить нельзя — можно и с работы полететь, а то и похуже. И даже во время перестройки и послепутчевой неразберихи первый отдел сохранил свое существование, вот только полномочия его главы стали еще более непонятными, и оттого отношение к нему стало еще более демонстративнопочтительным.
Тем временем автомобиль с Топорковым, по обыкновению сидевшим за рулем, и с тремя его загадочными спутниками проехал за ворота и остановился у шлагбаума. Дверь небольшой вахтенной будочки открылась, и Топоркову с его водительского места показалось, что там на мгновение метнулся огонек зажженной сигареты. «Опять курят на работе, сволочи!» — мелькнула привычная мысль, и тут же Топорков понял всю ее неуместность в сложившихся обстоятельствах. Начальник охраны тем временем подошел к машине и склонился, чуть не просовывая потную от старательности физиономию в открытое боковое окошко автомобиля:
— Доброе утречко, Виталий Палыч! Что-то вы сегодня припозднились. Дела, наверное, сплошные дела… — И вахтер в слащавом сочувствии поцокал языком.
Топорков, не отвечая на приветствие, привычным жестом протянул ему пропуск. Охранник для проформы тщательно осмотрел его (кто знает, а вдруг первый отдел решит провести проверку бдительности?) и вернул Топоркову. Затем он пару секунд помялся в нерешительности и произнес:
— Виталий Палыч…
— Что тебе еще?
— А с вами тут, я вижу, гости приехали. — И вахтер смущенно улыбнулся. — Так они ведь тоже обязаны того… пропуска предъявить. Об этом в инструкции написано, — как бы извиняясь, прибавил он.
У Топоркова неприятно засосало под ложечкой, но он нашел в себе силы строго, как в старые добрые времена, посмотреть на охранника и веско сказать:
— Иван Алексеевич, эти люди прибыли сюда по делу, связанному с непосредственными задачами моего подразделения. Вы понимаете?
На лице вахтера явственно отразилась мучительная дилемма, не уступающая по драматизму гамлетовскому «быть или не быть?». Наконец он все-таки нашел третий и самый удобный, с его точки зрения, выход:
— Вы подождите всего лишь секундочку, я только Петру Ефимычу позвоню, чтобы он потом мне выговор не сделал. Только секундочку! — повторил он, пятясь к двери.
— Подождите, уважаемый! — неожиданно раздался уверенный голос пассажира, сидящего сзади Топоркова. Вахтер заметил, что его левую щеку пересекает длинный зарубцевавшийся шрам. — Это была всего лишь небольшая проверка вашей работы, и вы ее блестяще прошли, о чем мы лично доложим Петру Ефимычу. А пропуска у нас, конечно же, с собой. Проверьте, пожалуйста.
На лице вахтера расплылась довольная улыбка, и он, чуть не приплясывая от столь выгодного для него разрешения каверзной ситуации, подошел к задней левой дверце «Жигулей», из-за которой доносился голос.
— Вот, посмотрите, — начал пассажир, обращаясь к близоруко сощурившемуся охраннику. Тот склонился, пытаясь разглядеть бумаги, которые рассеянный пассажир даже не удосужился протянуть ему, а просто положил к себе на колени.