Седобородый чеченец откинулся на спинку стула, удобно опершись узловатой рукой на палку.
— И все же, дядя Инал, откуда вы меня знаете? Мы с вами уже где-то встречались? — спросил Ен.
— Это долгая история, — ответил старик. Глаза его подернулись дымкой воспоминаний. — Прежде всего я действительно никогда с тобой не встречался вплоть до этого дня, тут ты прав.
— Так откуда же вы знаете мое имя?
— Не перебивай, когда разговариваешь со старшими! — слегка нахмурился Магомедов. — Да, я не был знаком с тобой, так как в последний раз покидал Ичкерию еще до твоего рождения, но я хорошо знал другого Евгения Антонова. У вас, русских, принято говорить о человеке, которому доверяешь: «Я бы с ним в разведку пошел». Так вот с тем Евгением Антоновым я двадцать три раза ходил за линию фронта.
— Дед! — воскликнул Ен.
— Наконец-то догадался! — усмехнулся чеченец. — А я-то тебя сразу признал — как две капли воды похож. Видать, порода у вас на севере такая сильная. Ему в начале войны как раз было столько же, сколько тебе сейчас. Эх, хорошее было время! Тяжелое, но хорошее. Тогда никто не разбирался, кто чеченец, а кто русский. Были свои — и были немцы. И все. А остальные существовали только для сволочей с Лубянки, ну так они все равно стреляли и тех и других…
Старик задумался и замолчал. Казалось, он окончательно погрузился в воспоминания, потеряв контроль над реальностью. Наконец он, кряхтя, поднялся со своего стула и, наклонившись к Ену, быстро зашептал ему на ухо:
— Не знаю, говорил ли тебе твой дед о том, как тащил меня, раненного, на себе через линию фронта, но я это прекрасно помню, словно все происходило вчера. Он спас меня, а я спасу тебя, понимаешь?
— Но каким образом? — спросил Ен.
Старик склонился еще ниже, тяжело опираясь на палку, и тихим шепотом изложил ему свой план.
— Но ведь вы можете погибнуть! — воскликнул Ен, внимательно его выслушав.
— Чепуха! — улыбнулся Магомедов. — Ты забываешь, что мы — воспитанный народ, а к своим аксакалам чеченцы относятся с гораздо большим уважением, чем вы к своим пенсионерам. Они не посмеют меня тронуть, а тебя — вместе со мной. К тому же я уже достаточно пожил, а если и погибну, то это будет достойная смерть. Но этого не случится, уверяю тебя. Ты только не волнуйся, Женя, я знаю, что ты справишься. Если бы ты знал, как ты похож на своего деда! Ну как, готов?
Ен ненадолго задумался.
— Надо спешить! — подталкивал его старик. — Ты что, не видишь, что здесь сейчас творится? Я давно знаю Шамиля, еще час назад вы были ему нужны и вам действительно ничего не угрожало, но теперь если ценой ваших жизней можно будет спасти хотя бы одного-единственного чеченца или даже просто автомобиль или пулемет, то Дениев не задумываясь принесет вас в жертву. И эта возможность может представиться ему очень скоро. Так что спеши, не раздумывай!
— Хорошо, — наконец отозвался Ен. — Я согласен. Но нам придется захватить и остальных заложников.
— Не думаю, что это тебе удастся, — покачал головой старик. — Дениев — человек прагматичный, а это слишком высокая цена даже для его уважения к старейшинам. Тебе никогда не удастся вывести отсюда всех пассажиров.
— Ну, всех не всех, а своих сокамерников я не оставлю.
— Делай как знаешь, — вздохнул Магомедов. — Я готов.
Из протокола гипнообследования Ена, архив группы «Д», код 264753-Е
— Что-то странное есть во всей этой шараге.
— Да что странного, бля, нормальное место, много я таких за свою жизнь повидал! Михалыч только, сука, опять пригрозил, что Самому доложит, ну, вроде пью я. А кто не пьет? Кто не пьет, блин, я тебя спрашиваю? Вот ты не пьешь, так тебе по должности нельзя, месилово будет, тебя по асфальту размажут. А мне, бля, при такой работе как не запить?
— Не, ну тут Михалыч не прав. — Я долил еще, себе немного и Андрею до краев стакана.
— Вот я и говорю, падла, сам трахает этих баб, а мне и глянуть нельзя. Сижу, м-мать, как евнух на привязи, у меня от такой работы скоро член на шесть тридцать повиснет, да Михалычу-то насрать, Михалыч-то, понтер херов, сам пристроился, а мне что? С-с-сука!
Обычно озлобленный Андрей был сегодня особенно яростен. Человек, только что узнавший его, мог подумать, что у него лейкемия. Лицо Андрея было мертвенно-бледное, а глаза горели каким-то алым огнем.
— Зато деньги получаешь! Вот друган твой приходил, тот, слесарь, сколько он имеет? А ты сколько? Вот и сравнивай.
— Да еще бы мне эта гнида денег не платила! Да я бы тогда сам, бля, своими руками ему яйца оторвал и в глотку поганую бы ему засунул! Деньги! Деньги — это да. Но я разве один на свете живу? Тебе, Еныч, хорошо, ты свободен. А у меня супруга моя ненаглядная, бля, зарплату всю гребет. Всю! Ничего не оставляет, сука, тварь паршивая, я ее из Мытищ вытащил, гадину, где она работала. Знаешь где? На Мытищинском машиностроительном заводе. Ты вслушайся. Мытищинском машиностроительном заводе. Машины, бля, значит, строила. Меня как последнего мудака загребла в общаге местной и вселилась на квартиру московскую, а теперь и нос воротит, мужика небось какого себе завела, стерва дрянная, а я с этой работой…