— Молод ты еще судить об этом, — усмехнулся старик. — Эта война не похожа на ту войну. Она гораздо страшнее.
— Почему? — спросил до сих пор молчаливо шагавший Воронцов.
— В этой войне нельзя быть совершенно правым. Как бы ты ни поступил, ты кого-нибудь предаешь — или своих соотечественников, или свою совесть. Я много пожил на этой земле и знаю, что она заслужила независимость. Но не просто независимость от России, а также независимость от всех дельцов, которые маскируют свою алчность и властолюбие под красивые и понятные лозунги. Сейчас они все объединились против России. А что потом? Потом они победят и тут же будут высматривать, кто урвал себе кусочек побольше и посытнее, кто пытается сожрать больше, чем способно вместить его брюхо. Тогда они перережут друг друга, и лишь затем Ичкерия сможет вновь стать свободной.
— Да замолчите вы, — пробурчал Хрущев, мрачно плетущийся сзади. — Свобода, демократия… Неужто до сих пор вы еще не сыты этим бредом, нужным только власти да оппозиции, чтобы переплевываться друг с другом? Все это, конечно, очень красиво, кто бы ни употреблял эти слова, но хоть кто-нибудь из вас видел свободу или демократию? То-то же… — И добавил насмешливо: — Ишь, философы…
— Заткнись, мудила, — спокойно сказал Воронцов.
— Как? Как ты меня назвал? — взвыл Хрущев. — А еще помощник мэра! Но имейте в виду, Степан, что долго вам в этой должности не гулять. Нет, вы только посмотрите — представитель власти, можно сказать, лицо города, и…
— Заткнись, — повторил Воронцов. — А то пристрелю.
— Это я тебе еще припомню, — прошипел господин пресс-секретарь и затих, глубоко упрятав руки в карманы пиджака.
Почти час они шли молча. Заслышав шум мотора, Ен свернул с дороги, и они, не меняя направления движения, теперь пробирались по невысокому подлеску, цепляясь одеждой за ветви деревьев. Особенно тяжело приходилось старику. Очевидно, на утренние приключения и стремительный марш-бросок ушли его последние силы. Сперва он еще бодрился, но затем начал спотыкаться и отставать. Наконец Магомедов не выдержал.
— Ен! — позвал он.
— Что случилось, дядя Инал? — обернулся Ен. Увидев залитое потом темное лицо старика, он мгновенно сообразил, в чем дело. — Привал! — скомандовал Ен.
Все облегченно опустились на землю, примостившись спинами к корням деревьев.
— Устал я, Женя. Годы уже не те, — словно извиняясь, произнес старик. — Запыхался, даже сердце опять закололо…
Он вынул из кармана пластинку валидола и положил таблетку под язык.
— Ничего, дядя Инал, — ответил Ен. — Перейдем границу — и тебя спецы моего подразделения вмиг подлатают.
Они еще немного посидели и отдышались, затем Ен приказал вставать и идти дальше. Старик с трудом поднялся, одной рукой опираясь на свою палку, а другой обнимая дерево, постоял и вновь опустился на землю, держась за сердце.
— Похоже, не судьба мне поглядеть твое подразделение, — через силу улыбнулся он. Улыбка вышла слабая и тусклая. — Отходил свое разведчик…
Магомедов глядел на своих спутников смущенно и виновато. Eh почувствовал, как у него неприятно засосало под ложечкой. Он присел рядом со стариком, шепча ему ободряющие слова, готовый в случае необходимости взвалить его на плечи и нести до самой границы. Однако Магомедов не отвечал, и Ен, почуявший неладное, увидел, что глаза старика застыли, словно покрывшись невидимой пленкой. Он осторожно пощупал дряблую старческую шею и не ощутил биения жилки. Инал Магомедов тихо и незаметно, как и подобает разведчику, перешел через свою последнюю границу.
В полном молчании три человека с трудом вырыли в жесткой земле Ичкерии неглубокую могилу, опустили в нее тело старого горца и долго стояли рядом, плечом к плечу, и даже вечно склочный Хрущев примолк и тихо наблюдал, как комья земли засыпают лицо разведчика. Затем они продолжили свой долгий путь, направляясь прямо на запад и никуда не сворачивая.
ГЛАВА 18
Генералу Гриценко вот уже два дня фатально не везло. Сперва — изнурительная поездка в самолете. Когда он был молодым, такие командировки его даже радовали и он с интересом вглядывался в сине-белую муть за иллюминатором, но теперь для него все едино, куда и зачем лететь — хоть в Рио-де-Жанейро, хоть в Жмеринку. Работа, тяжкая, изматывающая работа. А он ведь уже далеко не молод… Затем салон самолета сменила впопыхах оборудованная комната с пультом, и потянулись нескончаемой чередой длинные, как удав, часы бесплодного ожидания. Двое суток без сна. Замершая чернота экрана, крепкий чай в граненых стаканах, бутерброды из местной столовой как напоминание об отступившем было гастрите — результате его прошлых разъездов. И вот теперь, когда генерал наконец-то отдал распоряжение разбудить его через три часа и прикорнул, неудобно скорчившись в широком кресле, его неожиданно будит требовательный звонок связи. Гриценко нехотя приоткрывает один глаз, словно перископ подводной лодки, поднятый на поверхность из неведомых глубин сна. Его слабая надежда на то, что этот звонок — всего лишь ночной кошмар, не оправдалась, и он нехотя распрямляется в кресле и жмет на кнопку селектора. На экране появляется знакомая до боли физиономия дяди Вити. Генерал знает, что сейчас тот наверняка опять будет ворчать на его ошибки и промахи, которых не допустил бы даже законченный идиот. Однако дядя Витя на этот раз озабочен совсем другим. Его почти выцветшие глаза когда-то голубого цвета внимательно прищурены, посередине лба пролегла морщинка крайней сосредоточенности. Теперь он уже не просто шутник дядя Витя, теперь он Виктор Николаевич — технарь от Бога, один из лучших специалистов базы, полностью поглощенный любимым делом. Он серьезно смотрит на генерала и говорит: