Эмили отставила кофейную чашку и фыркнула.
— А жить в аквариуме тебе, очевидно, комфортнее?
Джеймс усмехнулся:
— Я тебя умоляю! Не так страшен чёрт, как его малюют — верно говорят? У нас на родине этих камер тоже тьма-тьмущая была. И ничего, жили как-то. А всяких доносов-прослушек бояться — удел параноиков.
— Тебе весело, — обозлилась Эмили. — А я будто судьбу своей бабки повторяю. Помнишь, я рассказывала, как она тоже приезжала сюда работать на пару лет…
— Да, припоминаю. Бабка тоже была культурологом? — перебил её Джеймс со звяком черенка вилки по тарелке.
— Журналисткой! Бескорыстной женщиной, никем не завербованной. А жила здесь в постоянном страхе, что за ней придут эти, гэбисты. Прилепят обвинения в шпионаже или чего похлеще. С ней работали ещё два человека, оба мужчины. Одного из-за какой-то фотографии выслали через год, а бабку после этого пару раз вызывали к людям в штатском. Как тут не начаться паранойе, над которой ты сейчас хохочешь?
— Это она рассказала тебе, что здесь все таксисты на службе у злой гэбни и следят за каждым твоим движением? Старые байки.
Эмили комкала ажурную салфетку, зло стучали кольца на длинных пальцах. Как же, дорогой Джеймзи её не поддержал! Щёки пылали румянцем, Эмили приложила ладонь к одной из них и надавила, словно смакуя этот жар.
— Наверняка не узнаешь… Головецкий расплодил своих кротов повсюду, вот и живёшь в постоянном напряжении — как бы лишнего не сболтнуть. Ах, эти постоянные аресты — только подумать, псы в униформе решают, где и когда ты был, что и когда ты делал! Давно бы вернулась домой, если б не весь этот хаос!
Она всё жаловалась и жаловалась, а Джеймс, меж тем, доел индейку и гарнир. Отставил от себя тарелку с костью в жирных ошмётках филе и парой сморщенных горошин. Задумчиво принялся изучать посуду на столе. Похоже, вся сервизная семейка была в сборе: и тарелки, и кофейные чашечки, и маслёнка, и большое блюдо, и даже конфетница с ободком-волной. Сине-чёрный фарфор, опоясанный золотистой каймой, а по краям прикреплены не менее золотистые листочки дуба на коротких тонких цепочках.
В этой квартире всё было таким — броским, вульгарным, с позолотой да каменьями, с кичем и хорохорством. Шершавые лапы искусственного папоротника вылезали из знойных пейзажей прекрасного оазиса, что расцвёл на стенах и потолке радужными красками. Широкие листья трупиками свешивались в несмолкающий фонтанчик, бивший из маленького озера в полу. Джеймс чудом ухитрился не залезть туда ногой, когда вошёл в эту, с позволения сказать, столовую. Бортик из морских гальки оказался на редкость скользким.
Да что здесь по-хорошему разглядишь, когда единственный источник света — бесчисленные лампочки, каждая размером не больше ногтя. Они хаотично ползали по стенам, периодически сбиваясь в мерцающие стайки. Вроде как тропических светлячков изображали.
А стулья, стулья! С бархатными подушечками под зад вместо нормальных сидений. У самого Джеймса дома стоял превосходный продавленный диван, с выдвижным ящиком внизу, где томилась непочатая бутылка скотча.
«Тупая ты сука,» — думал Джеймс, слушая неутихающие причитания Эмили. — «Страна, которую ты поносишь, тебя не только приняла, но и сыто накормила. Конечно, легко стать обиженной жизнью, купаясь в цацках и разъезжая по театрам!»
Но это он лишь в мыслях выругался. А вслух решил обстановку не усугублять. Эмили всегда была той ещё королевой драмы. Растяжкой с гранатой, с которой нужна твёрдая рука сапёра.
Судя по горящим в цветке гибискуса часам, пылкий монолог затянулся аж на семнадцать минут, а значит, верёвку Джеймс всё-таки зацепил. Пока ударная волна не раскромсала мозг, следовало переключить внимание многоуважаемой мисс на что-то более беззаботное, расправиться с десертом и, как обычно, галантно откланявшись, удрать прочь.
— Ну-ну, ты опять дала диванного политолога. Давай-ка лучше о духовном поболтаем. Как тебе местная группа «Стеркоры»? Верь или нет, но я половину здешних матов выучил по их песням. Такие метафоры, ммм… — Джеймс на этом месте энергично умял абрикосовый крекер. — А вот клипы их жути нагоняют. Там солистка — карлица, ещё и рыжая, к тому же. Да, у каждого свои страхи — понятное дело, арахнофоб заорёт, если в него бросят паука. Так вот если в меня кинут карлика, помилуйте, я…
— Да что ты мелешь, Джеймзи! — Эмили, увы, в ответ громче стукнула чашкой. — Какие карлики! Шутишь всё, иронизируешь, а сам, гляди, скоро завоешь. Здесь даже твои любимые синие хлопья запрещены!
— Хлопья — не смысл жизни, — хмыкнул Джеймс. — Переживу. Пускай Головецкий не всегда блещет адекватностью, до бананового диктатора ему ой как далеко. А на заскоки госбезопасности я спокойно могу положить болт — лично мне НИЧТО не мешает быть законопослушным гостем страны и не напрягаться по поводу слежки и всяких разных ограничений. Зато люди здесь не сходят с ума по политкорректности и толерантности. Ты не представляешь, как я от этого устал! Не говори того-то — иначе оскорбишь тех-то и тех-то. Целые списки про что шутить можно, а про что ни в коем случае нельзя. Здешний менталитет мне комфортнее — люди не стараются каждому угодить, не прячутся за эвфемизмами, не создают искусственных рамок дозволенного. Так что кончай тут всё демонизировать.
— Ты обыкновенно хамоват и нетерпим, — горько усмехнулась Эмили. — Ясно, почему ты прошёл у них по всем параметрам. Как не выручить беднягу, бежавшего от одичавших свободолюбцев?
Крошки очередного крекера встали поперёк горла, а последние капли из кофейника Эмили полминуты назад вылила в свою чашку. Джеймс наскоро уткнул губы в кулак, подавляя спазмы судорожного кашля.
— Я… бежал от войны, — когда убрал руку, голос звучал хрипло. — Страны, в которой мы выросли, больше нет, и мой дом отныне здесь. Так что хватит, блять, додумывать за других.
Эмили заморгала. Нелепо выпятила нижнюю губу, упёрлась в Джеймса зелёными глазищами, прикидывая, верно, как бы оскорбиться получше.
— Джеймзи, я бы тебя попросила…
— …соблюдать салонный тон, словно мы в сраном «Монологе об искусстве с Мадьен Кобберн»? — смачно надкусил капкейк, сразу измазав рот в черничном джеме. Прожевал и продолжил: — Ах, любезная мисс, вы лишь подтверждаете мои слова. Не терпите прямой грубости, вам ведь по вкусу тонкие светские шпильки. Норовите всем всучить свои скрижали. О, моя святая великомученица! Как говорит мой здешний знакомец, позволь мне самому решать, кого зайкой считать, а кого — сволочью!
— Знакомец? Уж не тот ли нафталиновый профессор?
— Профессор, — кивнул Джеймс. — И отнюдь не на пустом месте — уважаемый друг господина Полищева. Тридцать лет чистой мужской дружбы аж со студенческой скамьи, представляешь? Как он поэтично выразился: «Это был крепкий союз избранников Клио, который не распался даже после моего переезда в столицу…»
— Опять твои глаза смеются, Джеймзи, — Эмили стала смахивать крошки со стола прямо на пол. Видимо, мышке-пылесосу так было удобней подбирать подачки. — Учти, тебя здесь быстро научат следить за языком. Был у нас один сотрудник, изучал фольклор вымирающих народов. Преданно любил своё дело, и когда узнал, сколько денег потратило государство на грядущий Чемпионат, разразился в своём блоге гневной статьёй. Мол, лучше бы эти средства пошли в помощь северным поселенцам, до сих пор спасающимся от холодов оленьими шкурами да барсучьим жиром. Через пару дней вышвырнули его из центра безо всякой жалости. Последнего толкового мужчину, между прочим. Остальные — сплошь хамы. Чашки за ними мыть поручают, от акцента моего кривятся. А недавно вообще дикость случилась. Я пришла на корпоратив в лёгком белом платье, таком, как у Клеопатры. Браслетов тонких понадевала. А новый гендиректор возьми и брякни: «Вот мы тебя и раскусили, Мата Хари!»
— Ещё скажи, исследовал твой лифчик на предмет жучка, — фыркнул Джеймс.