Они сидели на пригорке у небольшого костерка, а внизу догорала и ещё дымилась опустевшая деревня. Венгры не просто спалили её, но и убили всех жителей. Вообще-то такие жертвы в любой войне есть дело привычное, но тут всё иначе. Разбойные угорские людишки приходили не грабить и не за полоном, они развлечься приходили, только вот развлечение получилось слишком страшным и кровавым. Даже видавшие виды татары с досадой морщились и отворачивались, когда видели прибитых к стенам домов баб и вместе с ними же и сожжённых… Дети, брошенные в глубокий колодец и засыпанные всяческим хламом… Мёртвые мужики с отрезанными руками… Случайно оказавшийся в деревне монах с приколоченной ко лбу кружкой для подаяний…
— Нас, Карим, господь не простит, если мы отпустим эту тварь слишком легко, — Маментий поднялся с пропахшей конским потом кошмы и махнул рукой ожидающему решения Владу Басарабу. — Колите ему снадобье да тащите.
Волошанин молча кивнул и достал из поясного подсумка плоскую коробочку с красным крестом на крышке. Открыл, чудь задумался, выбирая нужное снадобье в диковинном пузырьке из мягкого стекла с острой иголкой на конце. Выбрал, и с пугающей ласковостью заглянул в глаза подвывающему от боли главарю угорских лихих людишек:
— Ты же не хочешь умереть? — тот что-то прохрипел в ответ на незнакомом Маментию языке, но Влад в толмаче не нуждался. — А ты и не умрёшь, я обещаю. Ты быстро не умрёшь, хунгарин.
Здоровенный мадьяр чуть ли не вдвое выше и втрое тяжелее худосочного волошанина, но Влад отказался от помощи товарищей по десятку, и лично поволок татя к одинокой берёзе с удобной веткой, на которую заранее набросил верёвку с петлёй. Под верёвкой в мёрзлой земле выдолблена ямка, а рядом лежит заботливо очищенный от коры кол из молодой осинки.
— Нравится? Да ты не молчи, можешь даже ругаться.
Но мадьяр молчал. Ни петля и ни кол по отдельности его не пугали, но и то и другое вместе…
— Ага, вижу что нравится, — Влад достал нож, намереваясь срезать с татя окровавленные портки. — Ты даже в ад не попадёшь, ублюдок! И душа твоя сгниёт вместе с мясом!
И снова взлетели над деревней жирные вороны, испуганные воплем, в котором боль смешалась с ужасом и безнадёгой. Глупые птицы…
Полина Дмитриевна бросила на стол перед Самариным кожаный тубус, в каких обычно перевозили и хранили важные бумаги:
— Вот, Андрюша, почитай. Ты знаешь, я ни черта не разбираюсь в военных делах и лезть в них не собираюсь, но то, что творят твои отморозки из учебной дружины… Это вообще выходит за всякие границы разумного.
Андрей Михайлович пожал плечами и достал свернйтый в трубочку лист бумаги. Вообще-то он приехал в Москву не для занятий канцелярскими делами, но всё же любопытно узнать, что именно вызвало такую бурную реакцию Полины Дмитриевны. Ну и что там написано?
— …ага, венгры, значит… Десятник Маментий Бартош и татарский сотник Карим… Деревня сожженная… — Самарин с удивлением взглянул на государеву воспитательницу. — Дмитриевна, но это же не они деревню сожгли, а венгры. Ты чего волну гонишь?
— Да они пленного на кол посадили.
— Дело житейское.
— Это варварская жестокость!
— Опомнись, подруга боевая! Ты сама лично сосватала на русскую службу знаменитого графа Дракулу, а теперь имеешь наглость возмущаться?
— Он не граф.
— Ну да, на Руси с графьями напряжёнка.
— Но я не думала…
— А вот это хреново! — ухмыльнулся Андрей Михайлович. — Думать, это вообще-то очень полезное занятие.
— Нет, я думала, — поправилась Полина Дмитриевна. — Мне показалось забавным, если такой легендарный персонаж…
— Допустим, он пока вовсе не легендарный, — перебил её Самарин. — Но очень надеюсь, что в скором времени им станет.
— То есть, ты одобряешь?
— Посажение на кол? Как тебе сказать… вообще-то по нынешним временам это не есть что-то из ряда вон выходящее, но вот в сочетании с удавкой произведёт определённый воспитательный эффект.
— Ну знаешь…
— Знаю. Лучше скажи где сейчас Ванька.
— Который?
— Полковник наш.
— В Смоленске. Где же ещё ему быть?
Ну да, где же ещё может быть отставной полковник Российской армии, после выхода на пенсию перебравшийся в средневековье? Не на рыбалке де, и не в бане с гулящими девками. Пятый чин в Табели не оставляет времени на подобные развлечения, тем более Иван Леонидович лично руководит проектом по возвращению временно утраченных территорий. Смоленск только проба сил, а на очереди ещё… Нет, вот это не стоит говорить даже наедине с собой.
— Я ему селитры привёз.
— Много? — заинтересовалась Полина Дмитриевна. — Касим просит килограммов триста.
— А морда у него не треснет? — возмутился Самарин. — Кто обещал найти золото на Миассе, и до сих пор не может это сделать?
— Зачем нам золото, Андрюша? Дай мужику золото, так он его в горшок положит и в землю закопает, а вот если дать железо… Сам всегда говорил, что этим миром правит железо, а вот его Касим на Урале как раз и нашёл. И медь тоже.
— Лично мне золото не нужно, — улыбнулся Андрей Михайлович. — Но есть люди, готовые обналичить за разумный процент.
— А ещё есть люди, готовые законопатить тебя на неразумный срок.
— Ерунда, — отмахнулся Самарин. — У меня такие люди здоровье поправляют, что могу торговую палатку по продаже золотых самородков на Красной площади поставить. Времени только нет.
— Головокружение от успехов?
— Не без этого, — согласился Андрей Михайлович. — Но ведь и успехи есть, не правда ли?
Самарин слегка кривил душой. Конечно, определённые подвижки к лучшему были, но назвать их успехом мог только самый неисправимый оптимист. Так называемое «возвращение к жизни по старине» шло со скрипом, поддержанное лишь молодёжью и служилым дворянством. Последние вообще оказались в огромном выигрыше от вооружения за счёт казны и регулярно выплачиваемого денежного довольствия, а молодёжь привлекала романтика древней старины, когда каждый имел шанс стать великим и славным предком. Молодёжь обнадёживала.
С остальными сложнее. Новгород вообще объявил во всеуслышание, что знать не знают ни государя-кесаря, ни внезапно образовавшегося Патриарха, а если уж возвращаться к старине, то следует признать главенство Господина Великого Новгорода, как стольного города самого Рюрика. Именно так на серьёзных щах и заявили, и теперь туда потихоньку стекались все недовольные нынешней московской властью. Тот ещё гадюшник собрался, начиная от лишённых уделов князей-недорослей по новой квалификации, и заканчивая потерявших земли и доходы настоятелей монастырей.
Мнение народа традиционно не принималось во внимание, хотя на этот раз он отказывался безмолвствовать. Да и с чего ему безмолвствовать, если государь-кесарь неожиданно признал Новгород независимым государством, но одновременно ввёл огромнейшие пошлины на любые ввозимые и вывозимые товары. В первую очередь на хлеб, которого на скудных северных землях отродясь в достатке не бывало. Жестоко и негуманно? Никто и не спорит, но нет смысла кормить откровенно враждебный город, если хлеба и самим не хватает, и даже в самой Москве люди подмешивают в муку лебеду и толчёные жёлуди в строгой пропорции «чем больше, тем лучше».
Вот когда в полную силу заработают совместные с Касимом хозяйства на заволжских и донских чернозёмах, тогда и можно проявлять экономически выгодное человеколюбие и милосердие. Пока же там и конь не валялся. Точнее, только-только начал валяться — около пяти тысяч семей беженцев из Польши и Великого Княжества Литовского потихоньку обустраиваются в новых местах, высаживая лесополосы от тамошних суховеев, а некоторые даже успели отсеяться озимыми. Касим готов принять и больше, твёрдо обещая обеспечить переселенцев бараниной и кониной в достаточных количествах, но дело стопорится из-за недостатка строительного леса. Говорите, мазанки саманные нужно строить? А вот хрен угадали, на них соломы пока нет, а камыша не хватает даже на крыши.
Всё лето и до самого ледостава шли по Волге плоты, но лес мало доставить, его ещё и высушить требуется. Избы их сырого дерева сгниют к чертям собачьим за пару лет, что есть непозволительное расточительство и греховное скудоумие. Так что пока обходились землянками, а желающие осваивали татарский образ жизни в юртах. Или как они там правильно называются? Ну не вигвамы же?