— Отомстим убийце цапель! — подхватил восседающий на огромном барсуке скелет в тройной папской тиаре. — Дарую полное отпущение грехов за голову убийцы цапель! Патор ностер и мать вашу!
Десятка два крестоносцев, попавших под воздействие ядовитого облака, изрубили графа фон Гейзенау на куски и передрались между собой за право отделить голову от тела. В это сражение ввязывались всё новые и новые участники, как отведавшие ядрёного дыма, так и желающие отомстить предателям, взбунтовавшимся против командира и убившим его самым жестоким образом. Пять растяжек, рванувших в гуще событий почти одновременно, добавили огоньку, и вскоре на днепровском льду закипела настоящая битва, где каждый дрался против тысячи.
Впрочем, морозный воздух сильно ослабил действие отравы, и спустя какое-то время побоище пошло на спад. Или это произошло из-за того, что драться стало некому? Из тысячного отряда графа Зигфрида фон Гейзенау остались две жалкие сотни, в большинстве своём избраненные и потерявшие коней. Какая уж тут битва?
Эти две сотни после образовавшегося перемирия и короткого обсуждения подались на закат, проклиная диких московитов, не соблюдающих правила благородной войны, Папу Римского, объявившего Крестовый поход в эти страшные земли, и свою несчастливую судьбу, забросившую их в здешний морозный и кровавый ад. Там на закате спокойнее, там покорные сервы не норовят воткнуть вилы в брюхо, там не взрывается земля множеством железных злых осколков, там молочные реки величаво текут среди кисельных берегов, а на изумрудно-зелёных лугах пасутся коровы с золотыми рогами. Там есть шанс остаться живым.
За исходом иноземного воинства наблюдала не одна сотня заинтересованных глаз, и спустя пару часов на лёд нахлынула охочая до чужого добра людская волна.
— Какого хрена, Карим? — спросил Маментий у неизвестно откуда появившегося татарского сотника, чьи люди сейчас общаривали убитых крестоносцев. — Это моя добыча, Карим!
Давний знакомец весело засмеялся:
— Был урус глупая голова, стал урус жадная голова! Ты же всё равно не сможешь это утащить. А мы поможем! Десятая доля тебе, Маментий, и мы снова лучшие друзья.
— Десятая доля мне и остальное пополам, — не задумываясь ответил Бартош. — А будешь спорить, пожалуюсь Полине Дмитриевне.
Сотник Карим даже вздрогнул. В Чингизской империи боярыню Морозову уважали и побаивались, считая её воплощением пророка. В прошлом году подбиваемый шайтаном мурза Мушараф осмелился бросить вызов на поединок воспитательнице государя-кесаря, после чего был удостоен автоматной очереди от телохранителя, отправившей поклонника шайтана прямиком в ад, где его будут любить противоестественным образом специально нанятые демоны их страны Мин.
— По больному бьёшь, — покачал головой Карим. — Просто делим пополам, и мы опять лучшие друзья.
— Ты умеешь уговаривать, — улыбнулся Маментий. — Но как ты вообще здесь оказался? Сам же говорил, что твою сотню в Крым отзывают княжество Феодоро от генуэзских фрязинов оборонять.
Карим пожал плечами:
— Без меня обошлись. И вообще я с прошлого месяца на русской службе в чине младшего полковника. Так что имей уважение, господин десятник.
— А со своей службы выгнали что ли? — удивился Бартош.
— Зачем выгнали? Сам отпросился. Хочу виноградниками заняться, уже и земли приглядел в Крыму около Алустона.
— Там же фрязины генуэзские.
— Это пока они там, а потом раз… и нет никаких фрязинов.
— А как же запрет на вино?
— Ты зачем так говоришь обидно, да? Нет никакого запрета выращивать виноград.
— А на русскую службу…
— Ну так мало ли что? А так делаю вино по приказу государя-кесаря Иоанна Васильевича, и нет на мне греха. Потому как служба!
— Разумно, — согласился Маментий. — А здесь какими судьбами?
— Стреляли, — пожал плечами Карим.
Пьетро Барбариго, племянник дожа Венецианской республики и предводитель одного из самых крупных отрядов крестоносного воинства, смял в кулаке серебряный кубок и бросил его на землю:
— Мадонна свинья! Ты, сраное твоё высокопреосвященство, что ты мне можешь ответить? Заметь, я не спрашиваю почему дьявольские аркебузы московитов стреляют так быстро, далеко и почти бесшумно. Меня другое интересует — почему такого оружия нет у нас?
— Я уже послал письмо Его Святейшеству с предложением издать буллу о запрете этих аркебуз и объявлении их дьявольским порождением.
— Мне плевать на письма, Гонзаго! А московиты вообще положат на папскую буллу свой большой и волосатый приап! Чем занимаются в монастырях эти каплуны с постными рожами? А я тебе скажу — после Бертольда Шварца они ничем не занимаются, только обхаживают толстые задницы таких же святош-дармоедов. Пусть даже не придумать, такого чуда от ваших обоссанцев никто не ожидает, но неужели всей мощи и влияния матери нашей святой католической церкви недостаёт на обыкновенное воровство? Украдите у варваров их знания, и лишь потом начинайте войну, ублюдки!
Кардинал Гонзаго Колонна поморщился. Чёртовы венецианцы с надлежащим почтением относятся лишь к собственному кошельку, а семейка Барбариго в этом гнезде греха отличается особенной гнусностью. С этого богохульника станется приказать повесить духовную особу на осине в ближайшем лесу, а потом с чистой совестью заявить, будто бы почтенный князь церкви покончил с собой, не в силах совладать с тяжёлым бременем всех известных смертных грехов.
— Пьетро, мы никак не думали…
— А должны были думать! — завопил Барбариго. — Вы втравили нас в эту сраную войнушку обещанием лёгкой прогулки! Мы не боимся воевать, Гонзаго! Чёрт побери, я готов лично возглавить атаку своей конницы, если ты предоставишь нам врага. Где он? Его нет, Гонзаго. Есть только выстрелы издалека да посаженные на колья покойники. Да моя армия давно бы разбежалась от такой войны, если бегство не было бы ещё страшнее.
— У азиатов нет чести и они не знают о благородных правилах войны, — осторожно вставил кардинал.
— А мне от этого легче? — ещё больше разъярился Барбариго. — Ты знаешь сколько мы прошли за три дня? Конечно же знаешь, потому что мы все прекрасно чувствуем вонь дерьма с места нашей последней стоянки. Да это место отсюда видно!
— Но можно попробовать…
— Да мы всё пробовали, тупая твоя башка, достойная ночного горшка вместо кардинальской шапки. Как только начинаем движение, так сразу прилетает свинец. И никого никаким чёртом не заставишь идти в авангарде, потому что это верная смерть.
— Ты преувеличиваешь опасность этих стрелков, Пьетро.
— Если и преувеличиваю, то очень немного, — кивнул слегка успокоившийся венецианец. — А не желаешь ли самолично… Хотя кому я это говорю.
— Дело служителя церкви нести крест и слово божье, — оскорбился обвинённый чуть ли не в открытую в трусости кардинал. — Но если твои воины настолько нерешительны, что нуждаются…
— Во всём они нуждаются! — перебил расхрабрившегося святого отца Барбариго. — Вашими молитвами они нуждаются в жратве, в вине, в корме для лошадей. Где, срань господня, эти поляки, чьи земли мы собрались защищать от московитов? Где эти ублюдки, Гонзаго?
— Мы на землях Великого Княжества Литовского.
— А зачем?
— Так в своей булле о начале Крестового похода Его Святейшество объяснил…
— Это я слышал, Гонзаго! Я спрашиваю, зачем мы здесь, если самим полякам и литвинам насрать на цели крестового похода, на сам крестовый поход, да и на Папу Римского тоже. Где припасы, о которых так сладко пели римские соловьи?
— Припасы были в Киеве, Пьетро.
— Это ты про то пепелище, что осталось далеко позади? Забудь, Гонзаго, нет больше такого города.
— А ещё их собрали в Смоленске, но тот вероломно захвачен московитами.
— Да-да! — оживился Барбариго. — Именно вашими стараниями московиты вкусно едят и сладко пьют, а когда мы заявимся туда отощавшие от бескормицы, то они сыто отрыгивая помашут нам со стен своим большим и волосатым приапом. Признайся, Гонзаго, ты всю жизнь мечтал о таком зрелище? Впрочем, тебе и не доведётся лицезреть его, так как мы вряд ли когда-нибудь доберёмся до этого чёртового Смоленска, провались он сквозь землю в самые глубокие бездны ада!